Ты – это не я. И наоборот. От этой тотализирующей неидентичности мышцы по всему телу сводит судорогой; кажется, я уже добралась до тебя, стала твоим отражением, стала частью твоего тела, твоей души, однако происходит нечто вроде скачка, источник которого лежит, по-видимому, где-то глубоко внутри… не знаю, мира, бытия, космоса, материи, вселенской души, либо же это такая же судорога, себе подчинённая реакция, самоисточник, самовозникновение, случай… и я вновь становлюсь собой; проскакивая твой образ насквозь, я даже не касаюсь его, ибо он – это тоже я. Ты отравляешь меня, причём отравляешь меня мной же. Едкий токсин со стопроцентным действием: я – это я. Такую истину произносишь ты – слова срываются, вспархивают с твоих чудесных, тоненьких губ. Ты – это я, и ТЫ превращается в Я, и я остаюсь в итоге ни с чем, только с отравой.
Зашли разговоры о том, кто куда как поступал. Слушать эти истории было невыносимо скучно; я будто поменял шило на мыло, когда согласился приехать из дендрария сюда. Я догадывался, что так и будет, и всё же я здесь. Никакой выбор от меня не зависит. Никто ничего не решает. Куда бы ты ни пришёл, везде тебя будут ждать избитые истории, идиотский смех и горькое пиво. Иначе не бывает. Я подошёл к воде. Волны мешали тину и грязь. Шуршали камни. На солнце поблескивали масляные разводы. Тонкие отзвуки другого бытия, удалённого от повседневной трескотни и шума, лики абсолютно иного мира, на который всем похрен. И мне тоже. Сейчас краем мысли я споткнулся об эти микроскопические точки, но спустя мгновение исчезну вновь в великой болтовне, и со мной исчезнут гласы другого мира. Керосиновые пятна, грязь, волны. Это всё, где не случился мой бунт против всеобщего оцепенения, которое в народе зовётся жизнью. Мне говорят, что я высокомерен, а я в ответ пожимаю плечами, потому что многие благополучно забывают, о чём только что говорили. Я просто раскачиваюсь на волнах, просто слушаю, включаюсь в ритм, не предпринимая ни одного усилия, чтобы перешагнуть это чувство – взглянуть хотя бы, что же находится по ту его сторону.
По-моему, встреча с Валей, в глобальном, едва ли не космическом смысле (поправь меня, если нужно, я не такой мастак подбирать слова, как ты), была обусловлена тайной закономерностью, той самой, что правит мировой историей, но в масштабе одной конкретной личности, будто мы должны были пересечься и я должен был испытать мгновения, когда лески могли оборваться. Само собой, ты возразишь, мол, нет, это чистой воды случайность, она сама вышла ко мне из чащи, это была её инициатива. Вероятно, ты права, но что руководило ей до этого? Она вполне могла заметить кого-то другого по дороге от метро до МГУ, однако на глаза ей попался именно я. В силу характера обделённый решительностью, я с трудом подхожу даже на статус исполнителя, из-за чего в каждом моём слове читается веяние страдательного залога. Образ мышления – кукольный, который в любом событии видит фаталистическую тенденцию, нежели произвол. Судьба – всегда чужая тому, кого эта судьба ведёт, в смысле, фаталист, даже принимая фатум, всё равно слеп, потому что закономерность никогда не уместиться в представление о закономерности. Ну, а марионетка слепа в принципе, ведь и с открытыми глазами всё её существо пронизано чуждой ей волей, чуждыми жестами. Марионетка не может быть собой, не может желать, если только желание это ей не ниспослано; она не отвечает за свои решения; марионетка не сдвинется с места, пока кукольник не дёрнет за нитки; и без команды кукла даже не скажет «Я».
