Первым, что удивило меня в университете, было полное отсутствие какого-либо внимания к моей фамилии. Родителей не выбирают, но временами я искренне желал оказаться кем угодно, только не евреем. Шуточки про обрезание. Ну конечно, первое, о чём нужно напомнить еврею, что он обрезанный. Нет. Моё еврейство ограничивалось фамилией. Горящее, вопящее клеймо, дабы каждый, чей интеллект почти не отличим от кофемолки, мог напомнить мне, кто я такой. Про Холокост, про газовые камеры. И, естественно, про деньги. Ведь я еврей, я мелкий, скользкий червяк, везде и всюду способный просунуть свой паршивый нос, тянущий свои крысиные лапки к чужому добру. Ещё мне давно пора валить в Израиль, жрать там мацу и праздновать шаббат. Как ни парадоксально, подобный поток дегенеративной информации исходил, в основном, от русских. Именно эти долбоебические чистокровные славяне торопились окрестить меня то цыганским жидом, то жидовским цыганом, забывая, что каких-то пять-шесть столетий назад не было никакого Волгограда с превышающей концентрацией русского населения, что жили тут беглецы, разбойники, убийцы, преступники, что это вообще земля татар, и по сути ничего не изменилось, но такие мысли ничем мне не помогали, я просто пытался внутренне отмежеваться от гундящей тупорылой топлы, продавшей здравый рассудок национальному единству. И где оно в городе с наибольшим притоком мигрантов с южных республик, с Кавказа… Еврей – это не ругательство. Еврей – это позор. Я жил с подобным ощущением, пока не пришёл на собрание первокурсников, которое проходило за день до первого сентября. Окружавшим меня ребятам, преподавателям – всем было до лампочки, к какому этносу я отношусь. Хоть и не картавил я никогда. Хоть и был таким же русским, как и те, кто вешали на меня ярлык жида. Я будто стал новым, опустошённым человеком, как белый лист бумаги. И нас было таких белых листов бумаги около двадцати человек. Никто друг друга не знал. Почти все слабо представляли себе, где оказались. Это сплачивало нас. В отличие от школы среди присутствующих не витал дух предвзятости, что обыкновенно отсеивает людей по очень странным и едва ли объяснимым критериям. Нет. Мы тут все были равны. После измождающего лета университет служил чем-то вроде точки невозврата – мир не изменился, но обновился, и, вспоминая последовавшие за выпускным одинаковые, скучные дни, ко мне приходило осознание, что то был необходимый для будущего перерождения период; причём я начисто забыл, что никакого перерождения не случилось, если бы не родительские инвестиции, из которых и был воздвигнут очередной защитный купол.
Сидели мы на берегу, пока темнеть не начало. Там и ветерком свежим подуло с реки. Настя с Юлей сидели, не отлипая друг от друга, как они выразились, «чтобы сохранить тепло».
– Она что, ушла? – говорила Юля.
(Это она про Кристину).
– А чего такого? – спрашивал Вова.
– Слишком мужская компания, – отвечала Настя.
Саша со Стасом куда-то ушли, а мы остались на берегу. Справа высились башни «Волжских Парусов». Два высоченных близнеца из стекла и бетона. По сравнению с низкорослым Волгоградом эти громадины выглядят как мутанты. Башни светились ярко и мощно, как маяки, столбы света.
Скоро ребята вернулись с двумя баклашками пива и пузырём водки. На вопрос, как им продали это добро без паспорта, они отнекивались.
– Вы же их не украли? – спросила Настя, держательница нравственности. Настя Тишина, строгая училка.
– Нет, – сказал Саша.
Мы распили водку.
Плохой мы пример подаём самим себе.
Водка делала своё дело. Внутри стало тепло и мягко. Слегка зашатались ноги. Я даже о чём-то разговорился с Лёшей, держа в постепенно глохнущем сознании мысль, что на утро я себя со стыда распну за этот вечер.
Скоро совсем стемнело. Зажглись звёзды.
В ванной Кристина посмотрелась в зеркало: лицо опухло от короткого сна, на щеке остались следы от подушки. Залезла под душ. Переехав в Волгоград, она со временем завела привычку обязательно принимать с утра ледяной душ. Одной мысли о пекле, которое уже вскоре после рассвета воцарится на улицах и облепит собой каждый уголок в этом чёртовом городе, было достаточно, чтобы насытить своё тело изрядной порцией холода. Ледяная вода, обжигающе-колючая, взбодрила Кристину. После пережитого сна она чувствовала себя пловцом, который только что вынырнул с большой глубины, еле держась на грани между сознанием и забытьем, но сейчас, когда организм принялся бастовать против таких зверских процедур, всё будто бы вернулось на круги своя, и Кристина разом вспомнила, какой сегодня день и зачем ей пришлось вставать в такую рань.
Сегодня было первое сентября.
– Так, где они вообще должны быть? – спрашивает одна, я узнала её, хотя, если честно, они все на одно лицо.
– Сказали, надо пройти чуть подальше.
Её голос. Её голос. В груди будто щёлкнуло. Замерла. Почти не дышу.
– Или свернуть?
