От слез тошнит. Давление поднимается, а голова начинает кружиться из-за нехватки кислорода. Все тело содрогается от всхлипов, а наволочка пропитывается солью. И Седжон еле сдерживает звуки боли, которые так и рвутся из ее груди.
Нельзя. Не здесь. Не тогда, когда Дохён и Ынгук сидят в соседней комнате.
Перед ними Седжон не покажет себя слабой. Она никогда не показывает себя слабой. Просто не может вытерпеть жалости к себе в чужих глазах. Этого хватило на похоронах отца, когда все смотрели на нее с сочувствием и делали этим только хуже. А когда заболела мать, все смотрели на нее как на жалкую сиротку.
Не из-за травмы она бросила танцы – из-за жалости в глазах друзей.
Это невыносимо. Это то, чего врагу не пожелаешь. Но это то, что сделало ее сильнее, что сделало ее именно той Лим Седжон, о которой шепчется весь университет за спиной. Ее боятся и ею восхищаются, потому что не знают, что внутри она просто уничтожена.
Тихий скрип двери возвращает в реальность. Она замирает, стараясь не подавать признаков жизни, – почти получается. Дохён стоит и смотрит в небольшую щелку, запуская в комнату свет из коридора – больше некому. Пришел проверить, как она там. Садист, добивает только.
Она не желает чувствовать к себе такой заботы, его заботы. Лучше бы он ее не пустил, посмеялся и прогнал. Вынудил бы вернуться с позором в Каннам и доставить брату удовольствие упиваться ее беспомощностью. Все, лишь бы не получать ложной надежды о его небезразличии.
Седжон задерживает дыхание и впервые – за последние долгие минуты – слезы. Мысленно просит его уйти и оставить ее одну. Не вынуждать показываться в таком виде – искалеченной и уничтоженной.
Слышит, как Дохён шепотом зовет ее. От его тихого голоса хочется кричать во все горло, лишь бы унять собственные терзания. И она еле сдерживается, чтобы еще больше не разреветься.
Дверь закрывается, и Седжон слышит, как Дэн говорит Ынгуку, который, видимо, стоит прямо за дверью:
– Она спит.
Их голоса отдаляются и совсем утихают, а значит, друзья вернулись в гостиную.
Седжон слушает всепоглощающую тишину и тонет в ней, стараясь отогнать лишние мысли подальше. Ей это практически удается: на мгновение даже кажется, словно она вот-вот погрузится в сон. Но одна мысль, одно имя и одно воспоминание, как слезы, что несут с собой целый поток эмоций и чувств, с новой силой вырываются наружу.
Резкий звон струны выбивает Седжон из крепкого сна. Она перепуганно открывает глаза и понимает, что задела рукой гитару, что по-прежнему лежит на второй половине кровати. Она непонимающе смотрит на лакированный корпус инструмента, не сразу вспоминает происходящее и привстает на локтях, осматриваясь по сторонам.
До Седжон доходит, что она в комнате Дохёна. Она видит свое потрепанное отражение в зеркале напротив кровати и садится, потирая слипшиеся глаза. В голове начинают появляться обрывки ушедшего дня, будто она проснулась с похмелья, хотя ничего не пила.
Седжон осматривает подушку, на которой видны потеки туши, и устало вздыхает. Хорошо еще, что Дохён не додумался прийти спать в свою комнату и оставил Седжон наедине с самой собой.
Тело ломит, словно после изнурительной тренировки. Седжон морщится и поднимается с постели. Подходит к стеклянной дверце шкафа и хмурится, всматриваясь в собственное отражение: волосы спутались, следы вчерашнего макияжа размазались по лицу, образуя темный ореол вокруг глаз. Сейчас она понимает, что глаза сильно опухли из-за долгих слез.
Она так старалась скрыть свою слабость перед парнями, а в итоге у нее теперь все
Седжон достает телефон из сумки, которую небрежно оставила у входа, и осторожно открывает дверь спальни, прислушиваясь. Тишина. В квартире все спят, и только тиканье настенных часов разносится по коридору. Короткая стрелка едва сдвинулась с девятки: неудивительно, что никто не подает признаков жизни.
Стараясь не издавать лишних звуков, Седжон идет в конец коридора и морщится, когда дверь в ванную комнату противно скрипит. Чистых полотенец нет, зубных щеток тоже, как и нет средств для умывания: лишь засохший обмылок в мыльнице и несколько полупустых тюбиков геля для душа.
Лим Седжон совершенно не удивлена, что в квартире парней нет ничего для ухода за собой. Она берет с полки растянутую резинку для волос, которая, скорее всего, принадлежала какой-то бывшей подружке Дэна, и убирает волосы в небрежный пучок. Кривит лицо, рассматривая остатки зеленого мыла, и берет с полки гель для душа «два в одном», выдавливая небольшое количество в ладонь. Пенит тягучую жидкость под холодной водой и до стеклянного скрежета умывает лицо: аромат типичного мужского шампуня заполняет ванную, а кожу вокруг рта неприятно стягивает. Седжон надеется, что ледяная вода хоть немного поможет снять отек с глаз и скрыть следы вчерашней истерики.
