Многие музыканты используют свои страдания и изливают боль, ярость и обиду в своих текстах. Кричат навзрыд со сцены о душевных терзаниях и становятся популярными. Потому что все мы страдаем время от времени. И все проходим через тяжелые периоды. Просто кто-то справляется с этим, забившись в угол, слушая грустные песни и понимая, что он такой не один, а кто-то пишет эти самые песни, чтобы не держать шквал эмоций внутри себя.
Только то, о чем поет сейчас Дохён, совсем не похоже на страдания. Это похоже на любовь – внезапную, искреннюю и неразделенную. Любовь, которая не получает ответа, но от этого не становится менее прекрасной. Наоборот, заставляет становиться лучше для человека, который завладел сердцем и разумом. Настолько завладел, что Дэну уже нет дела до того, кто услышит о его чувствах. Чонсок готов поспорить: Дохён так окрылен сейчас, что может воспарить лишь от одной мысли, выливающейся в строчки припева.
Дохён берет с кофейного столика карандаш, который уже почти сточен до основания, и перечеркивает пару строчек в тексте песни. Делает какие-то пометки и снова возвращается к гитаре.
– Какая это по счету? – интересуется Чонсок, раскидывая руки по подлокотникам и не отрывая взгляда от Дэна.
– Все еще первая. Мне кажется, что я могу лучше.
– Лучшее – враг хорошего, – вздыхает Чонсок. – Ты просто придираешься к себе.
– Я не могу отделаться от ощущения, что я еще не все сказал, что хотел, – хмурится Дэн, так как пальцы его уже не слушаются и он зажимает не ту струну.
– Тогда, может, стоит передохнуть?
– Отдохнул уже, хватит, – мотает пшеничной челкой Дэн, продолжая проигрывать аккорды припева, чтобы убедиться, что теперь мелодия действительно звучит идеально.
Переводит взгляд куда-то в сторону, а длинные пальцы, украшенные тонкими колечками, машинально перебирают струны. Музыка словно уносит его разум куда-то далеко отсюда: прочь из этой комнаты, прочь из этой квартиры. Туда, где девушка с медно-каштановыми волосами и серыми глазами впервые улыбнулась ему.
– Она знает о твоих чувствах? – напрямую спрашивает Чонсок, чуть щурясь.
Обычно Дэн не любит откровенничать на такие темы, но есть у Чонсока одна сверхспособность – считывать чужие чувства. По взгляду, манерам общаться, привычке перекидывать ногу на ногу, желая закрыться от собеседника. И Чонсок бьется об заклад, что сейчас Дохён настолько поглощен своими чувствами, что стоит попытаться пробить его на откровенный разговор, как он взорвется, словно взболтанная банка любимой газировки, выплескивая все, что таится в душе. Влюбленным только дай повод развязать язык.
– Еще нет.
Дохён наконец оставляет в покое гитару, складывая руки на ее корпусе. Вены на его кистях вздулись, а подушечки неприятно зудят от мозолей, которые он снова успел натереть, как в старые добрые времена. Но это успокаивающая боль, она заставляет его чувствовать себя живым.
– А собираешься? – выгибает бровь Чонсок.
– Сложно сказать, – вздыхает Дэн, поглаживая лакированные изгибы указательным пальцем, словно лаская инструмент в благодарность за проделанную работу. – Мне кажется, что сейчас не время.
За последнюю неделю в Седжон что-то надломилось, он уверен в этом. События, свидетелем которых Дохён успел стать, точно не смогли пройти для нее бесследно. Всегда хладнокровная и почти безэмоциональная, Лим Седжон открылась для него с новой стороны. С той, которую она так тщательно скрывает от окружающих. У него самого что-то оборвалось в груди, когда он увидел ее заплаканное лицо на пороге. Когда дарил ей собаку. Когда смотрел на нее, стараясь не показывать жалости.
А потом она заявилась в универ, словно была не в депрессии, а в Париже на неделе моды. Будто ничего страшного не случилось. Это пугает Дохёна. Складывается ощущение, что такое поведение уже вошло в ее привычку – делать вид, что все хорошо. Не показывать другим своих слабостей, не открывать свое сердце.
Он уже думал, что песня полностью готова, но теперь ему кажется, что это совсем не так. Что Лим Седжон совсем не такая, какой ее нарисовало его воображение. Дэн уверен, что до конца не знает ее. И узнает ли вообще когда-то? Он постарается, но это будет совсем не просто.
Вот оно – то, чего недоставало в написанном тексте. Дохён подрывается, чем слегка пугает Чонсока, и снова хватает блокнот с огрызком карандаша. Переворачивает чистую страницу и начинает что-то сосредоточенно записывать, пока мысль его не покинула.
– Подходящего времени может никогда не представиться, – вздыхает Чонсок, потому что теперь информация, которой он обладает о Лим Седжон, еще больше тяготит его. – Потом может быть поздно.
Совсем скоро она может исчезнуть, оставив после себя лишь воспоминания и неприятное чувство незавершенности, которое наверняка будет терзать Дохёна. Чонсоку не известно, собирается ли Седжон рассказывать о своих планах Дэну. Собирается ли она вообще кому-то о них рассказывать?
