Дверь кабинета приоткрыта. Джеджун всегда так делает, чтобы знать, когда сестра придет домой. Чтобы у нее даже шанса не было прошмыгнуть мимо него незамеченной. Она мельком смотрит на часы, что висят в гостиной, – за полночь. Седжон на секунду прикрывает веки, понимая, что разговор ждет не из приятных.
Это пока Джеджуна нет в городе, она может жить спокойной жизнью: общаться, с кем хочет, ходить, куда хочет, и возвращаться, во сколько душа пожелает. Но не сейчас. Не когда он сидит у себя в кабинете и не ложится спать, дожидаясь ее. Она осторожно стучит костяшками по дверному косяку и проходит в комнату. Прикрывает двери, потому что не хочет потом чувствовать стыд перед аджумой, хотя та и без этого знает, что сейчас ждет ее молодую хозяйку.
Намждун сидит за дубовым лакированным столом. Вся квартира выглядит искусственной, словно выставочный зал в мебельном магазине. Но не рабочий кабинет Лим Джеджуна. Мебель, что здесь находится, принадлежала раньше их отцу: стол, кресло, на котором сидит Джеджун, размеренно потягивая виски, кожаный диван, шкафы с книгами, старинный глобус. Это одновременно самая живая и самая бездушная комната в их квартире.
В кабинете повисает томящее молчание, от которого у Седжон неприятно тянет под ложечкой. Она уже собирается открыть рот, чтобы сказать хоть что-то, как Джеджун с грохотом ставит бокал на стол, откладывая рабочий планшет.
– Где ты шлялась? – Стальной голос металлической стружкой врезается в барабанные перепонки.
– Мне больше не шестнадцать. Я могу приходить, когда захочу. – Седжон старается говорить спокойно, тогда как брат, кажется, взорваться готов.
Словно он весь вечер копил эту ярость, и одно неверное слово, и он уничтожит любого, кто попадется ему под руку.
– Думаешь, можешь раздвигать ноги перед каждым встречным, а я об этом не узнаю? – выпаливает он.
Он не настроен на мирный разговор. Это видно по его напряженной позе и по безжизненному ледяному взгляду. Да и когда между ними такой был в последний раз? На похоронах отца? Когда Седжон приезжала к брату в военную часть на семейный день? До ухода в армию? Все это было словно не с ними.
Седжон теряется, не зная, что ответить. У нее были парни, но ей уже за двадцать, и это норма – у нее могут быть отношения. А вот что точно не норма, так уверенность Джеджуна в том, что он вправе решать за нее и контролировать ее приходы домой. Держать на коротком поводке.
– Что ты несешь? Я не хочу слушать этот бред, – не может сдержаться она.
Возможно, это решение Джеджуна выдать ее замуж за своего партнера так повлияло. Или их зарождающиеся отношения с Фугу. Но Седжон не хочет больше терпеть эту тиранию. Не хочет потакать его прихотям, в ответ получая лишь брань и еще большее ущемление. Достало. Это все ее так достало.
Нет больше тех Джуна и Джони – теперь это лишь воспоминание, которое кажется миражом.
Это Джеджун дал ей такое прозвище, которое потом начали использовать все близкие. Сейчас ее так называет только Тэмин, потому что с тех времен у Седжон больше никого не осталось. Память о прошлом отпечаталась лишь на фотоснимке в ее комнате.
– Ты неблагодарная потаскуха, – выплевывает он, а у Седжон округляются глаза. Много обидных слов он говорил ей, но так никогда не называл. – Живешь тут как принцесса, а взамен не можешь следовать простым правилам.
– Да разве это жизнь? – Она чувствует, как обида безжалостно подступает к горлу, а в носу начинает неприятно свербеть. – Я шагу не могу без твоего ведома ступить. Все, что я ни сделаю, – плохо. Меня это достало! Я сыта этим по горло!
– Пока ты живешь в моем доме – будь добра – не беси меня! У меня уже язык стерся повторять тебе это! – Он сильнее сжимает стакан с виски в руке, что аж костяшки на пальцах белеют. А взгляд устремлен прямо на сестру, которая еще наивно полагает, что ее слово в этом доме хоть что-то значит.
Мнимая иллюзия не желает отпускать ее до последнего. Кажется, что бы Джеджун ни сделал, что бы он ей ни сказал – Седжон проглотит это. После ссоры, когда он снова уезжает по рабочим делам, когда она остается одна, когда жизнь налаживается, начинает появляться ощущение, что все в порядке. Но стоит ему вернуться, стоит ей посмотреть ему в глаза, стоит лишь одно слово поперек сказать – конец. Хрустальная крыша, через которую только-только начинают пробиваться солнечные лучи надежды, с треском рушится. И от этой боли, что наносят ее острые осколки, становится так невыносимо, что уже нет дела до солнечного света. Уже нет дела больше ни до чего. Хочется лишь одного – чтобы все это прекратилось.
– Хватит командовать. Ты мне не отец, – выпаливает Седжон и тут же осекается.
