– Дохён, отпусти. Мне больно, – скулит она, потому что не хочет, чтобы он это видел.
Но это не физическая боль – душевная. Тело до сих пор ломит от ударов ремня Джеджуна. Но эта боль – абсолютно ничто по сравнению с тем, как сейчас кровоточит ее сердце. Губы начинают непроизвольно дрожать, а дыхание сбивается. Паника берет верх, и Седжон не знает, куда себя деть.
Только сейчас Дохён видит ее настоящей – так давно этого хотел, а теперь в ступоре от увиденного. Розовые очки сорвало с его лица шквалом порывистого ветра. И, с трудом отрывая взгляд от кровоподтеков, он поднимает глаза на ее лицо.
Кожа бледная, но не фарфоровая, как обычно, а болезненная. Ни капли макияжа, что скрывал бы темные круги под глазами. И это не взгляд, измученный переутомлением. Нет, это взгляд, измученный жизнью. Волосы Седжон больше не струятся по плечам – она остригла их. Но сейчас ее новая прическа не кажется такой роскошной, как в пятницу. Пряди больше не отливают ни шоколадом, ни закатным солнцем. Из них словно выкачали все то тепло, которое так манило. Они как увядающие гниющие осенние листья, из которых исчезли все краски.
Седжон молчит и боится пошевелиться. Будто, если она станет незаметной, Дохён сможет развидеть картину, что перевернула его сознание. Она лишь смотрит в его каре-зеленые глаза, а страх того, что он может прочитать ее мысли, просто уничтожительный.
– Я спрашиваю, что это такое? – Дохён смотрит на нее в ответ, а вокруг серых радужек уже поблескивает предательская влага, превращая ее глаза в ледяное стекло.
Цепенея от незнания того, как лучше поступить – сказать правду или солгать, – Седжон вовсе не шевелится. Она даже не дышит. Ведь одно неловкое движение, и первая капля скатится по ее щеке, оставляя за собой выжигающий душу след. И Дохён замечает это, поэтому чуть сильнее сжимает ее ладонь, но лишь для того, чтобы показать, что ему можно доверять.
– Это не твое дело. – Она наконец освобождается от его хватки, но и Дэн не удерживает ее больше. Он лишь наблюдает за тем, как Седжон поспешно спускает рукава, вновь скрывая под ними следы того, о чем бы хотела навсегда забыть.
– Кто это сделал? – Он еле сдерживается, чтобы не закричать на все кафе. Когда он узнает, кто посмел тронуть ее – кто посмел подумать, что имеет на это хоть какое-то право, – Дохён его просто по стенке размажет! – Если это твой выдуманный парень, то я убью его! – И слова эти полны решимости.
Лучше бы это был ее парень. Лучше бы это был кто угодно, лишь бы не Джеджун – последний родной человек, который у нее остался.
– Это мой брат, – еле выдавливает из себя Седжон и больше не может сдержать слез.
Она больше ничего не может сказать. Даже в глаза Дохёну смотреть не может – и так продержалась слишком долго. Она опускает голову, пытаясь скрыться за растрепавшимися волосами, которые неприятно липнут к влажным щекам.
Седжон не хотела, чтобы кто-то узнал. Настолько долго хранила эту тайну в себе, что, кажется, никому вот так в лицо об этом никогда не говорила. Да и знает об этом лишь Сокчоль. Еще Тэмин, но и то лишь частично.
Это не то, о чем можно сказать за чашечкой кофе или после обыденного вопроса «Как дела?». Потому что фигово дела – вот как. Седжон никогда не говорит правду. Альтруизм ли это? Неоправданная жертва в угоду чувствам других людей? Возможно. Седжон не из тех людей, кто станет портить настроение друзьям, если у самой все через одно место. Наоборот, ей хочется отвлечься от этих переживаний. Проще выслушать чужое нытье, чем изливать собственную душу, выворачиваясь наизнанку. Это совсем не для нее.
Она привыкла справляться с этим сама. Но не потому, что ей никогда не хотелось с кем-то поделиться – хотелось, безумно хотелось. Вот только не каждый может это понять, потому что сам не пережил на собственной шкуре. А может, и пережил, но тоже старается не сболтнуть лишнего.
Но все эти мысли о чувствах и мнении других людей делают только хуже. Эмоции копятся до поры до времени, пока сосуд не переполнится. Тогда весь этот нескончаемый поток смывает тебя, как цунами. На месте сухой безэмоциональной пустыни разливаются кровавые реки, бесконтрольно сочащиеся из самой глубины, обнажая все то, что было так тщательно скрыто от посторонних глаз. Наверное, поэтому Седжон больше не может сдерживаться. Ее сосуд не просто переполнен, он дал трещину и раскололся, больше не в силах удерживать что-либо внутри себя.
Произнеся эти слова вслух, Седжон придала им силы. И теперь единственное, что она может сделать, так это прикрыть рот рукой, чтобы из него не текла слюна по подбородку, пока она глотает ртом воздух, борясь с приступом паники. Более жалкой в глазах других она себя еще никогда не чувствовала. Пчела не может выжить без своего жала, а у пчелиной королевы Лим Седжон его больше нет.
