– Что? – Дохён не верит своим ушам. Он осматривает стол: конспекты разбросаны хаотично, лист с заданием порвался. Пока Седжон пыталась освободить руку, бутылка с газировкой упала, и струйка колы стекает на пол, пачкая листы и светлый кафель. Дэн несколько секунд пытается осознать услышанное, усиленно шевеля мозгами, складывая пазл из событий прошедших месяцев. – Тебе для этого нужны деньги? Чтобы не зависеть от него? – догадывается он. Седжон лишь безмолвно кивает, не поднимая взгляда. Она вообще глаза открыть боится, потому что уже представляет, с какой жалостью на нее смотрит Дэн. Для нее этот взгляд смерти подобен. – Ты сказала об этом кому-то? – Он растирает лицо ладонями, взъерошивает челку и поднимает на нее взгляд, так и не дождавшись ответа. – Седжон, об этом еще кто-то знает?
Она лишь качает головой, потому что говорить сейчас не в состоянии. Сокчоль знает о том, на что способен ее брат. Но если она ему расскажет о новых побоях, то это повлечет за собой еще больше проблем. Чоль уже клялся, что, стоит Джеджуну еще хоть раз ее пальцем тронуть, он молчать больше не станет.
Она боится. Боится, что Джеджун может навредить еще кому-то.
– Он еще что-то с тобой делал? – продолжает допрос Дохён, но в ответ получает лишь покачивание каштановых волос и тихое шмыганье носом. – Только бил? – Самые ужасные мысли сразу же лезут в голову. Он не может их контролировать. Рот вяжет от отвращения, что он смеет спрашивать о таком у Седжон. Все тело напрягается, но стоит увидеть очередное покачивание головы напротив, как тяжеленный груз падает с плеч. Дохён даже прикрывает глаза, с шумом выдыхая, потому что он не знает, что бы сделал, окажись это страшной правдой. – Ты поэтому тогда пришла ко мне? – Он видит, как Седжон тяжело сейчас, но он просто обязан разобраться в ситуации. Получив еще один кивок, он догадывается: – Тебе некуда пойти? Подруги не знают?
– Только Чоль, – хватая ртом воздух, говорит она. – Хан Сокчоль знает.
Дохён хмурится:
– Профессор Хан? – Он удивлен, но подробности выяснит позже. Сейчас это не так важно. Важно лишь то, что хотя бы кто-то может оказать ей помощь. Вот только Седжон отказывается ее просить. – Нужно сказать еще кому-то. Нужно подать заявление в полицию. – Дохён обеспокоен и возмущен одновременно.
В их семье тоже были тяжелые времена, но никто никогда не поднимал руку на близкого. Да, Дохёна в детстве даже не били по попе за съеденные до обеда конфеты. О каком домашнем насилии вообще может идти речь? Но если это не происходило у него дома, то это совсем не значит, что такой проблемы не существует вовсе.
Существует, еще как существует, и живое тому доказательство сейчас сидит напротив него. И хорошо, что вообще сидит. Что она вообще пришла на их сегодняшнее занятие. Что Дохён случайно заметил побои. Что решился поднять эту тему.
– Будет только хуже, я сама виновата, – мотает головой Седжон и закрывает лицо руками. – Я сказала то, чего не должна была говорить.
Быть может, если бы она не упомянула отца во время их ссоры, то все могло бы закончиться
– Ты не виновата. – Дохён тянется через стол и трясет ее за плечи, пытаясь привести в чувства. – Жертва никогда не виновата. Вся вина на агрессоре, который поднимает руку, потому что не может справиться со своими эмоциями. Он сделал это с тобой от собственного бессилия. Вся ответственность лежит только на нем. – Он произносит четко каждое предложение, словно на подкорку ей это вбить пытается. Как ей вообще могла прийти мысль о собственной вине? Что брат с ней сотворил, раз Седжон пытается оправдать этот омерзительный и низкий поступок? – Ты меня слышишь? Посмотри на меня, – требует Дэн, буквально встряхивая ее. – Ты не виновата! Запомни это!
Седжон молчит, лишь нерешительно кивая. Все как в тумане: произошедшее за последние сутки кажется кошмарным сном, который не заканчивается до сих пор. Какое же безумие творится в ее жизни, что сейчас Ким Дохён сидит и пытается привести ее в чувства? Привычный мир летит в пропасть, а Лим Седжон летит вместе с ним.
– Он сейчас дома? – Дохён убирает от нее руки, но все так же пронзительно вглядывается в ее лицо. Не желает слышать лжи или увиливания от ответа. Голос ровный и серьезный, а все мускулы на его лице напряжены от ярости, которая никак не утихнет.
– Нет, он уехал. Его не будет неделю, может, дольше. – Седжон снова опускает взгляд на столешницу, на которой покоятся ее руки. Нервно ковыряет кожу вокруг ногтя на большом пальце и никак не может это контролировать.
– Ты можешь остаться у нас. С Чонсоком я договорюсь, – предлагает Дохён. И звучит это больше не как предложение, а как решение, которое не стоит оспаривать.
