Пчелиный рой полностью

– А когда вернется? – Ком подступает к горлу, но Дэн продолжает допрос, пытаясь выяснить хоть что-то, что смогло бы его успокоить.

– Никогда. – Сокчоль убирает руки от лица и аккуратно снимает очки, держа их двумя пальцами за тонкую дужку. Он потирает уголки глаз, словно обдумывает что-то, и снова надевает их. – Поэтому, пожалуйста, отпусти ее. Не стоит поднимать всех на уши. Она этого не хочет.

Дохёну становится неуютно. Почему Сокчоль говорит все эти вещи? Почему он так спокоен и что вообще происходит? Кажется, что разгадка уже близка, а Дэн ходит вокруг да около, но в упор не видит чего-то очевидного. От этого он чувствует себя полным дураком.

– Я понятия не имею, какие вас связывают отношения с Седжон, помимо того, что вы друг ее брата. Но одно я понял точно: она вам доверяет. – Голос Дохёна серьезный и уверенный. Раз он начал этот разговор, то постарается извлечь из него максимальную пользу. – И если у нее был какой-то план сбежать от этого психопата, то вы должны быть в курсе. Поэтому перестаньте делать из меня еще большего идиота, окей? Где Седжон? Место, город, что угодно – я хочу знать.

– Она не хочет, чтобы кто-то знал. – И в глазах Сокчоля Дохён замечает то, что несвойственно молодому профессору, тем более в присутствии своих студентов, – бессилие. Он действительно не знает, где она.

Чоль стал последним, с кем Седжон встретилась в ту роковую субботу. Она села в его машину, включила музыку погромче и лепетала о том, какой Дохён придурок. Как она будет скучать по своей собаке и что Чолю не стоит быть таким строгим к студентам в понедельник на экзамене. Затем он помог ей достать вещи из багажника, а она продолжала болтать, что никогда не может нормально спать в самолетах. Потом они долго обнимались – неприлично долго. Тем более для тех, кто не является ни друзьями, ни любовниками. Но, наверное, они и не должны относить себя ни к одной из этих категорий – они семья. И пусть их не связывают кровные узы, но они выросли вместе: прошли через множество периодов, полных взлетов и падений, но продолжали заботиться друг о друге.

Они молча обнимались на ночной парковке перед зданием аэропорта, пока Чоль не почувствовал, как вздрагивает тело Седжон, пока она пыталась глотать соленые капли, уткнувшись ему в плечо. И это были не слезы, которые резали по сердцу, как битое стекло, когда она тайно звонила ему и говорила, что боится брата. И не те, которые проливала, признаваясь, как больно ей сделал Ким Дохён, написав песню для Джуын. Это было что-то, что не похоже на горечь, обиду или сожаление. Это было очищение: от прошлой боли, от старых обид и оставшихся позади страхов. И как бы сильно Чолю ни хотелось в тот момент уговорить Седжон передумать, он не стал этого делать. Она заслужила право вершить собственную судьбу. Брать все в свои руки и делать свой выбор. И если она посчитала, что единственный способ освободиться – побег, то пусть бежит. Пусть летит на другой край света, пусть оставит все в прошлом, лишь бы это больше ее не тяготило.

И как бы ему ни хотелось защитить ее, как бы ему ни хотелось помочь и каким бы ошибочным он ни считал ее решение – это не имеет значения. Никто не заслуживает, чтобы ему обрубали крылья, оправдывая это тем, что взлететь он все равно не сможет.

…Сможет, если очень сильно захочет.

А Седжон безумно сильно хотела. Настолько сильно, что оставила абсолютно все, что было у нее в прошлой жизни, забрав с собой лишь один чемодан вещей, которые и вещами-то сложно назвать – воспоминания. Воспоминание о Фугу, который появился на ее пороге с коробкой вансов, что теперь бережно лежат на дне чемодана. Браслет дружбы, который она не собирается больше носить, хоть домработница и отнесла его к ювелиру. Но он до сих пор хранит в себе память о прошлых временах, когда их дружба много значила не только для одной Седжон. Диск со старым выступлением, когда они с Тэмином и Миён вместе занимались танцами и мечтали о профессиональной карьере. Флешка с фотографиями, которые Ынгук сделал для нее в парке Намсан, и фотокарточка, на которой Дохён держит еще совсем крошечного щенка на руках. А фотографию с братом она оставила на прежнем месте. Чтобы Джеджун, узнав, что она сбежала от него – вырвалась из хрустальной клетки, – осознал, как сильно она его ненавидит, что не взяла с собой ничего, чтобы хоть на минуту могло окунуть ее в воспоминания о старшем брате.

И в самой середине – в самом центре всех этих обломков ее искалеченной жизни – словно маяк лежит красная бандана Ким Дохёна, которую Седжон когда-то давным-давно нагло сорвала с его головы, чтобы скрыть следы его бунтарской натуры. Тогда она привязала ее на ремешок своей сумки, а потом Ким Дохён привязал Седжон к себе. Прошло столько времени, а вернуть платок владельцу она так и не смогла. Поэтому, поставив чемодан на багажную ленту у стойки регистрации, она почувствовала укол вины за то, что бросила их всех, так и не осмелившись с кем-то поговорить.

– Почему? – сбивчиво спрашивает Дохён. – Почему она ничего не сказала?