Пчелиный рой полностью

Частично по этой причине Джеджун так пренебрежительно разговаривает с Сонги. Частично из-за того, что сестра улизнула у него из-под носа, а все попытки найти ее – тщетны. Он бесится, а сорваться больше не на ком. Его груша для битья решила, что не хочет больше терпеть это, заставив Джеджуна встретиться лицом к лицу со своим главным страхом – беспомощностью. Даже не подозревает, что сестра подчистила следы, сделала новые документы и благодаря Чонсоку создала новую личность. Ту, о которой Джеджун никогда не узнает. Ту, которая никогда больше не потерпит такого омерзительного отношения к себе.

– Если она пропала, то какого черта ты сидишь на своей накрахмаленной заднице, а не ищешь ее, ублюдок? – У Сонги срывает чеку прежде, чем он успевает сообразить, что говорит. Только он не просто говорит, а буквально выплевывает каждое слово в лицо Джеджуну, ударяя кулаком по открытой двери.

– Проваливай отсюда! – Джеджун толкает его в грудь, не боясь запачкать руки. – Хочешь найти ее? Удачи! – Нервный смешок срывается с его губ, что кривятся в оскале. – Но я и пальцем не пошевелю. Здесь она больше никому не нужна.

– Ну ты и мразь! – Фугу не хочет к нему даже прикасаться. Мог бы вмазать этому подонку, но толку от этого все равно не будет. Он лишь с омерзением смотрит, как Джеджун с грохотом захлопывает дверь перед его носом.

Да, знакомство с родственниками прошло на ура. Но если судить по словам Джеджуна, то единственный родственник только что отрекся от Седжон. И Сонги стоит еще полминуты, буравя взглядом серую дверь квартиры семьи Лим, пока пытается привести в норму сбившееся дыхание. Сердце бешено колотится где-то под ребрами, пока Фугу нервно соображает, как ему поступить.

– Тварь, – выпаливает он себе под нос, доставая мобильник из кармана. Разворачивается к лифтам, а сам набирает номер человека, с которым сейчас хочет говорить меньше всего. Но единственного, на кого он может рассчитывать, даже несмотря на их раздор. На удивление, пара гудков, и в трубке раздается хриплое «Алло?». – Седжон пропала, – опуская приветствия, сообщает Фугу, вызывая лифт. – Я был у нее дома, ублюдок-брат не собирается ее искать.

– Она сбежала. – Голос Дохёна на другом конце провода приводит Сонги в оцепенение, и он замирает, держа палец на кнопке. – Она сбежала от этой твари. Нам ее не найти.

– Откуда знаешь? – Голова кругом идет, отчего Сонги даже не заходит в открывшиеся перед ним двери. Так и стоит, пока лифт не уезжает.

Дохён какое-то время молчит, обдумывая ответ.

– Друг сказал, – все же произносит он.

– Почему? – Это единственное, что Сонги сейчас интересует. Что сподвигло Седжон исчезнуть бесследно, бросив все?

…Бросив его.

– Он избивал ее, – ровно произносит Дохён, а у Фугу все внутри разрывается. – Контролировал и не давал свободы. – Даже через трубку слышно, как Дэн сглатывает ком в горле. – Фугу, он так ее унижал, ты себе не представляешь. – Сонги прикрывает веки, надавливая двумя пальцами на переносицу. Он не просто не представлял – он понятия не имел. – Седжон ненавидит его больше всех на свете.

– Она сама тебе это рассказала?

– Она не хотела никому рассказывать. Я случайно узнал.

– Ясно, – выдыхает Сонги. Ему хочется знать подробности, но сейчас он не в силах заниматься расспросами. Полученной информации пока достаточно, чтобы понять мотивы поступка Лим Седжон. Для начала ему бы это переварить.

– Давай встретимся завтра? – неожиданно предлагает Дохён, словно читает его мысли. – Я все расскажу.

– Я напишу, – кидает напоследок Сонги, сбрасывая звонок.

Идет к выходу на лестницу и поднимается на один этаж выше. А затем еще на один и еще, пока икры каменными не становятся. Поднимается на самый верх, где выход на крышу. Сюда никто не ходит: жители элитной многоэтажки в Каннаме не имеют привычки шастать по чердакам. У них из окон и так открывается прекрасный вид на город, зачем еще утруждаться?

Сонги дергает ручку металлической двери, но она не поддается. Он еще раз дергает, словно теперь-то она точно откроется, но чуда не происходит.

Ужасная обида разливается у него внутри, и с каждым рывком, с каждой попыткой прорваться через этот барьер ему становится невыносимо больно. Он уже не замечает, как ломится в дверь, стуча кулаками. Едва зажившие раны на костяшках снова начинают кровоточить, и на холодной поверхности остаются багровые разводы. И это чувство собственной ничтожности обрушивается на него, как проливной дождь, пробирая до нитки. Забираясь в каждую клеточку тела, нанося точечные удары, словно жало поражая здоровые участки, вызывая нестерпимую боль. Будто на него напал настоящий пчелиный рой, спастись от которого уже невозможно.