Не может такая живая, чистая и трепетная музыка черпать истоки из негативных чувств к нелюбимой женщине. И Дохён знает, кто виновница волны эмоций, что накрывает его сейчас с головой. Выплескивает все, что есть на душе, забытым, но привычным для себя способом – музыкой. С каждой нотой, с каждым аккордом чувствует, что это самое правильное, что он сделал – за сколько? За последний год или больше?
В этот самый момент, придя домой после бесполезного свидания, после горячего душа, где чуть кожу с себя мочалкой не содрал, сидя на любимом диване и держа в руках родной инструмент, он чувствует себя на своем месте. Словно все это время он бродил ночью по лесу, а когда зародилась заря, осознал, что выбрел на его окраину. Позади все так запутанно и сложно, а впереди – чистое поле возможностей, которые он больше не будет упускать.
Хватит вранья, хватит притворства. Пора закрыть занавес этого театра абсурда и наконец-то зажечь свет. Можно нанести грим, можно перемерить всю гардеробную фальшивых личностей, но истина всегда найдет путь к поверхности – игнорировать ее невозможно.
Это настолько невыносимо, что Дохён сидит здесь, зачеркивая очередную строчку – для Седжон это не подходит, ему стоит подумать над текстом еще. Стоит узнать ее ближе – стать для нее ближе. Это безумие, может, даже одержимость. Но Дохён нуждается в ней. Если бы это была очередная забава, то его бы тут сейчас точно не было.
Они молчат. Чонсок не знает, есть ли смысл что-то спрашивать – Дэн сам расскажет, если захочет. А Дохён находится в некоем трансе, боясь, что если отвлечется на секунду, то упустит и так едва уловимые образы, что пытаются сплестись в мелодию. И тишина трещит в ушах Нам Чонсока в унисон с грифелем, скачущим по листам «1984». Но когда Дохён, в очередной раз записывая новые строчки в книгу Оруэлла, произносит: «Это не про нее», стены их квартиры начинают дребезжать.
Небольшая лапшичная, куда заходят лишь школьники после уроков да заблудившиеся туристы, расположена далеко не на главной улице. Отличное место – не привлекает к себе постороннего внимания. Когда Лим Седжон заходит внутрь, в нос тут же ударяет приятный запах пряного бульона. За дальним столиком сидит широкоплечий мужчина в черной рубашке. Он лишь поднимает пустой взгляд, когда Седжон подходит к его столику. Сокчоль погружен в свои мысли и не сразу узнает сестру друга.
– Давно ждешь? – улыбается Седжон, снимая плащ.
Взгляд Сокчоля проясняется, а в следующее мгновение он уже встает с места и помогает ей раздеться.
– Нет, совсем нет, – заверяет он, вешая плащ на крючок и усаживаясь. – Я только сделал заказ. Выбрал на свой вкус. Надеюсь, ты не против.
– У тебя хороший вкус, – улыбается она. – Я не против.
Они уже не первый год знакомы, и, несмотря на разницу в возрасте, Седжон может доверять Сокчолю не только выбор еды.
Хан Сокчоль дружит с ее братом еще со старшей школы. В те времена Седжон была малышкой. Джеджун, который привел к ним тогда в гости своего нового друга поиграть в приставку, совсем не похож на того человека, которого сейчас Седжон ненавидит больше всех на свете.
Чоль учился с Лим – тогда еще Ким – Джеджуном в университете. Они вместе проходили стажировку в фирме знакомого отца Сокчоля. И вместе ушли в армию, из которой Чоль вернулся со званием старшего офицера военно-морского флота, а Джеджун – с искалеченной психикой.
Сокчоль видел изменения в поведении друга, сложно было не заметить. Видел холод в глазах и то, как его каштановые волосы приобретают седоватый блеск, словно забирая всю жизнь из тела.
Это настораживало, но не пугало. До тех пор, пока Чоль не проснулся посреди ночи от звонка Седжон, которая плача рассказывала, что старший брат отправляет мать в лечебницу на другой конец света. Чоль помнит, как она всхлипывала, давясь слезами и шепча в трубку, что боится засыпать с ним в одном доме. Слышал, как на другом конце провода строгий голос Джеджуна велел ей положить трубку. А в следующее мгновение раздались неразборчивые громкие звуки и гудки.
В ту ночь Джеджун впервые поднял руку на младшую сестру. В ту ночь Чоль так и не смог уснуть, а на следующий день пришел в дом Лим. Высокие ворота закрыты, а на прутьях красуется табличка «Продается». На вопрос Сокчоля о том, почему Джеджун ничего не сказал о переезде, тот лишь безразлично ответил, что им двоим больше не нужен такой огромный особняк, а из высотки в центре Каннама намного удобнее добираться до офиса.
