В те времена модной была ондатровая. Стоила она бешенных денег и купить ее можно было только “из – под полы”, по большому блату. Ни больших денег, ни блата у меня не было. Денег хватал, при большой экономии, от зарплаты до зарплаты. Если мои товарищи ходили по барам и, ососбенный шик, пить кофе на Морвокзале, то я даже в кино не ходил, так, пару раз на индийские фестивальные фильмы, “Слоны мои друзья” и ”Затянувшаяся расплата”.
Более или менее я стал приходить в себя через год, когда в очередной раз сдал экзамен и получил третий разряд слесаря механосборочных работ с окладом в сто сорок рублей.
После первой же получки с товарищами из цеха мы пошли в кебабную. Сейчас это называется “раскрутили”. Помню, когда официант сказал счет, мне стало хуже больше, чем от выпитой водки. Тридцать два рубля за этот обед для меня было многовато.
Самым страшным для меня в эти годы были приглашения на свадьбы. Каждый из этих походов сопровождался расставанием с определенной суммой денег, в зависимости от места проведения торжества: в палатке во дворе, в доме торжеств или в селе, за пределами Баку.
Сам я о женитьбе не думал. В столице у меня никого не было, знакомиться с кем-то на улице не мог, на заводе стеснялся, мать что-то говорила о девушках в родном селе, но это тоже было нереально: что отнести невесте в дом? Кроме маминого обручального кольца у нас ничего не было. А копить при моей зарплате надо долго и упорно.
Вот при таких очередных невеселых мыслях меня вызвал к себе начальник цеха и сразу же выпалил:
– Готовься, дорогой. Тебе выписывают командировочные в Москву, на ВДНХ. Знаешь, что это такое?
– Нет. А что?
– Выставка это. Вообщем, поедете вы двое, ты и Николай Степанович. Мы уже выслали в Москву наш агрегат, вы со Степанычем соберете его там, на ВДНХ. Ясно?
– Ясно. А потом?
– А потом домой. На выставке уже наши инженера будут работать. Через два дня выезжаете. Документы оформлены, билеты куплены. Иди, готовься.
Готовили меня к отъезду всей комнатой в общаге.
Рустам одолжил свои полуботинки и теплую куртку, а Фарид свою шапку.
– Возьми, у нас пока тепло, а там, в Москве, уже снег. Это, конечно, не ондатра, но очень похоже. Подделка, но не отличишь. Много денег за нее отдал, непрофессионал не поймет.
Много советов давали по поводу еды:
– В поезде, – говорил Акиф, – при твоих деньгах в ресторан не пойдешь. Надо купить палку сервелата, “Докторская” не пойдет, пару бутылок водки, соленных огурчиков возьми, хлеба на пару дней не надо, до Махачкалы твоей буханки и Степаныча хватит. Ну и так, по мелочи. Еще подумать надо, может что-то забыли.
Также мне дали денег. Но не в долг, а купить кому-что в Москве.
Наконец, через два дня с железнодорожного вокзала в Баку мы отъехали. Меня никто не провожал, Степаныча же вся его многочисленная родня.
Я никогда не был в Москве. Не то, что в Москве, в России никогда не был. Службу проходил в Казахстане. И это все. Что я видел за двадцать четыре года своей жизни?
В вагоне поезда я много спрашивал Степаныча о Москве. Спрашивал так, как мог, на русском говорил все еще плохо.
Как-то после очередной порции водки Степаныч, хрустя соленым огурцом, сказал:
– Знаешь, я тебе честно скажу. Очень я удивился, когда узнал, что тебя со мной на ВДНХа посылают. Спрашиваю: А чего его, чурку этого? Больше некого, что ли? Он же по-русски ни бельмеса не знает. А мне говорят: Самое главное, что он исполнительный. А другие сейчас нужны. Конец года, план горит.
Вот так, дятел. Исполнительный… Ты все время за меня держись, а то ненароком того….
Я не сильно его понял, самое главное, что он со мной, старший товарищ, а там видно будет.
Через двое с половиной суток мы подъезжали к Москве.
Всю ночь перед этим у меня болел живот. И вот перед самой Москвой меня схватили такие рези, что терпеть невозможно было.
Самое странное, что туалеты были закрыты. Толстая некрасивая проводница со злостью говорила, что через двадцать минут будем в Москве, там и схожу в туалет.
Но даже через тридцать минут мы там не были.
Я кое-как дождался прибытия поезда на Курский вокзал. Как угорелый выбежал из вагона, спросил у кого-то, где туалет и забежал. Народу было немного, бросился в первую же открытую кабинку, хотел закрыть на щеколду, но ее не оказалось. В этот момент меня это не слишком сильно беспокоило.
Наскоро сняв брюки, присел, к “азиатскому” туалету мне не привыкать.
Я глубоко вздохнул, когда дверь неожиданно резко распахнулась, я увидел перед глазами растопыренную пятерню, которая мгновенно стянула с меня шапку, нога в коричневых ботинках захлопнула дверь.
От неожиданности я чуть не сел на всю пятую точку. Все произошло слишком быстро. Я крикнул: ”Эй”, встал, вытираясь заранее приготовленной смятой газетой, натянул брюки и, на ходу застегивая ремень, выбежал из кабинки.
Куда? Куда бежать? Сначала в зал ожидания, потом на перрон. Кого теперь и где искать?
Вся радость от поездки в Москву испарилась. Меня прошиб холодный пот. Что я теперь скажу и что я теперь верну Фариду?
Тяжела оказалась для меня шапка…
Шереметьев, но не граф
***
