Владимир Шереметьев уже год был безработным.
Раньше работал на большом заводе конструктором, был известен по всему Союзу, с годами привык к этой известности и эгоистично делал вид, что немного устал от нее, как иногда устают люди, когда известность приходит к ним рано.
Но потом его выдвинули на еще большую должность, заместителем директора, а через три года и самим генеральным директором производственного объединения союзного значения, членом ЦК КП Азербайджана и эта известность уже не тяготила его и он не делал эгоистичного вида, не до этого было.
А затем все рухнуло. Рухнуло с развалом Союза, когда прекратились взаимные поставки, когда перешли на бартер, когда инфляция перешагнула за гиперинфляцию.
И сменилась власть. Народный фронт не пожелал видеть его во главе объединения пяти крупнейших заводов и попросил написать заявление.
Он написал и стал официально безработным.
Обстановка в республике накалялась с каждым днем, с трудом верилось в то, что ею кто-то руководит.
-Уезжать надо, Володенька, – в который раз сказала жена.
-Опять,– устало выдохнул он, – Куда? Не матушка мне Россия, я здесь родился. Да кому я там нужен на старости лет?
-Чего это на старости?– всплеснула руками супруга,– Это в твои пятьдесят восемь-то?
Вон Орлов зовет тебя в Псков? Зовет. Чего не решаешься?
-Не могу я. Не могу я идти простым конструктором. Я за эти годы технарем, администратором стал.
-Мне не лги, Володя. Не это тебя останавливает. Карьеристом ты не был никогда, гордым до должности тоже.
Ну нет нам здесь жизни, нет. На твою пенсию и мою зарплату далеко не проживешь. Ты посмотри вокруг: уже не только русские, уже местные, азербайджанцы уезжают. В городе полно беженцев, прохода нет. Как дальше жить?
-Правильно ты про беженцев говоришь. Обсуждали мы тогда этот вопрос в ЦК. Да не дообсуждали. Не додумали до конца,– задумчиво произнес Шереметьев.
-Да ты понимаешь, что война идет? Ну, ведь ты сам говорил, что армянам Россия помогает. А что если завтра горячие головы весь свой пыл против нас, местных русских повернут? Ты что, девяностый год забыл?
-Не забыл я, Валюша, ничего не забыл. А знаю, что Гейдара Алиевича нам не хватает. Его надо привозить,– вдруг с хрустом ударил он по подлокотнику кресла,– Никто, кроме него, эту республику хорошо не знает и не спасет.
Я с ним работал, я его знаю. Знать бы, где он сидит в Нахичевани, поехал бы к нему. Тошно на душе.
-В одну реку дважды не входят, Володя,– промолвила жена,– Помнишь, как его освистывали в парламенте после возвращения из Москвы? И не стыдно было. А теперь уж что, теперь он у себя там.
-Сюда ему надо, сюда. И нам здесь оставаться. Некуда нам ехать, Валюша, некуда. И опоры у нас нет.
Сорок лет прожили Шереметьевы в браке, но детей у них не было. На эту опору и намекал Шереметьев.
Были у них родственники в России, но все какие-то дальние, связь с которыми была потерян7а еще во времена Союза, в последние время, правда, жена нашла кое-кого, но сам Шереметьев был против этих отношений, приводил все время азербайджанскую поговорку: были в саду абрикосы – была дружба, нет абрикосов – нет дружбы.
На вопрос супруги ответил как-то зло:
-Когда был директором, членом ЦК, никого не знал, а теперь что, в родственнички записался?
Как-то жена предложила написать в российское дворянское собрание, чтобы корни их, Шереметьевские, обнаружить.
Но он махнул рукой, не стал никуда писать.
Вскоре обстановка ухудшилась. Перестали платить пенсии и зарплату. Дошло до того, что выпустили облигации вместо денег.
Шереметьевы со времен директорства жили в большом престижном здании напротив Дома Правительства.
На семейном совете решили продать квартиру. И переехали в микрорайон, по иронии судьбы в тот дом, который строило его объединение для своих заводчан.
После комфортабельной квартиры на набережной, маленькая двухкомнатная квартира ” минского ” проекта казалась мышеловкой. Но разница в цене покупки и продажи открывала возможность выживания.
Шереметьев теперь не выходил из дома, просиживая целые часы за телевизором.
Супруга вдруг с ужасом начала понимать, что он стал быстро стареть.
-Может, сходим к Кузнецовым?– как-то предложила она
-Они еще здесь?– улыбнулся он,– А говоришь, русские уезжают.
Никуда он в тот вечер не пошел, просил пойти супругу, но та не захотела оставлять его одного.
Так проходили дни.
В июне девяносто третьего года политическая ситуация в республике достигла своего апогея.
Полковник Национальной армии Сурет Гусейнов поднял мятеж против правительства и Президента, на юге страны была самопровозглашена Талыш-Муганская республика, на севере подняли голову лезгинские националисты.
Страна стояла не только на пороге гражданской войны, но и перед угрозой развала.
И вот десятого июня девяносто третьего года Шереметьев вбежал на кухню радостно-взволнованный и, крепко обняв жену, поцеловал в лоб:
-Что ты, что ты, Володенька?– испуганно спросила супруга
-Наконец-то!– выдохнул он,– Наконец-то! Он вернулся, Валюша, вернулся, истинный руководитель страны. Алиев вернулся, слышишь, вернулся!
И жена широко улыбнулась.
