«Вот так так, – Василий смотрел на взволнованного Снегирева. – Может, не получив от меня в Ижевске того, что ожидал, Дима, как человек деятельный и энергичный, решил двигаться в противоположном направлении? Дескать, нашему государству не нужен, тогда кто первый предложит, туда и пойду. Но кто и что ему мог предложить? Неужели он решился прийти с повинной и связан с какой-то иностранной разведкой?»
– Я не знаю, как это вышло… С Юрой мы знакомы еще с института. Собственно, Юра тут вообще ни при чем. Просто я вызывал его тогда, когда он мог написать интересное интервью или репортаж об учениях, где обкатывалось новое оружие концерна. Днем мы работаем в таких командировках, а по вечерам, в зависимости от того, в гостиницу расселены, в общагу или даже в казарму, выпиваем с местными офицерами или в компании инженеров-испытателей, причем не только из нашего концерна. Часто пересекаемся с другими КБ. В такой компании, ну сам понимаешь, тоже выпивали. Однажды Юра завел провокационный разговор о том, что вот собрались тут люди, каждый из которых может начать торговать секретами. Вашего брата с нами не было, никто не опасался откровенничать. Начали рассуждать. Уже была глубокая ночь, и выпили мы очень много. Кто-то спал. С нами была еще пара офицеров из воинской части, где мы проводили испытания. Короче, смутно, как сквозь сон, помню, что именно мы там заплетали и кто конкретно о чем говорил. Но предлагались самые изощренные варианты связи с иностранными спецслужбами. Ты же понимаешь, под градусом чего только в голову не приходит. Вспомнили, как в девяностые годы процветало предательство. Знаешь ли, прорастало как мох на северной стороне дерева. И выходило, что север у нас везде был: и в вашем КГБ, пардон, – он покосился виновато на Егорова, – и в нашей научной сфере. У нас двоих просто-напросто убили при невыясненных обстоятельствах. Одного машина сбила, второго… – Снегирев махнул рукой. – Говорю же, при невыясненных обстоятельствах.
Василий почувствовал волнение. Он легко представил комнату военной общаги с обшарпанными стенами и кроватями с деревянными спинками еще девяностых годов. Эти зеленые крашеные стены… Пьяный разговор, остекленевшие от водки глаза, такие же, как у Снегирева сейчас – тот с каждой минутой хмелел все больше.
Егоров сколько раз и сам бывал по работе в воинских частях, уже попав в ДВКР. Да и до этого доводилось. Прежде чем уехать в Ижевск, Василий поработал недолго в УФСБ по Москве и Московской области. Ездил по области не только в воинские части, но и в отряды специального назначения, в том числе и министерства внутренних дел. Тогда создали ОРБ, еще существовали УБОПы. Независимые практически полностью, получившие слишком большую власть, они стали превращаться во все более крепкие крыши для бандитов. Членов банды, разгулявшихся в девяностые, задерживали активно. Но взаимодействие с бандитами происходило довольно тесное, в конечном счете кто-то из сотрудников УБОПа и спецназа, проводящего реализации по заказу оперативников, начинал товарно-денежные «серые» отношения. Не растворялись во всей этой криминальной круговерти порядочные, принципиальные офицеры, которые продолжали служить, ездили в командировки на Северный Кавказ, возвращались раненые, покалеченные или «грузом 200»… И все-таки некоторые втягивались, хоть по мелочам, но ступали на зыбкую почву. Многих настолько засасывало, что кончалось убийством или самоубийством.
Василий отчетливо помнил застрелившегося молодого майора. Здоровенного парня в обтягивающем могучие плечи и спину камуфляже и половину его снесенной выстрелом головы. В кабинете с зелеными стенами, забрызганными кровью и содержимым черепной коробки, с распахнутым сейфом, словно открывшим от удивления железный рот. Пахло кровью, табаком и тополиными клейкими почками из открытого окна. Это был первый труп, который Василий увидел в своей жизни. К тому же покойник оказался не скорбной старушкой в домовине или дедушкой, а крепким парнем, пышущим еще несколько часов назад здоровьем, но исковерканным жизнью и собственным прощальным выстрелом. Отсутствие записки могло указывать на то, что это убийство. Или ему уже нечего было сказать остающимся.
