— Не глупости, а мерзости! — Почти вскричал барон. — Захват заложников, парламентёров, это вопиющее беззаконие, попрание всяческих норм международного права, возмутительная выходка безумцев! А чтобы урезонить мерзавца, говорит мой коллега лорд Эльджин, достаточно порой одной затрещины, одной хорошей оплеухи.
— Я не стану полемизировать на этот счёт. Сила любого полемиста не столько в знании, сколько в претензии на это знание. Я лишь позволю себе процитировать старую русскую пословицу: «Где свара, там вода кипит без пара».
— Как это понять? Я плохо знаю русский.
— Ласка усмиряет даже бесноватых. Лучший способ отомстить — забыть о мести.
— Не знаю, не знаю, — озадаченным тоном произнёс барон Гро. — Лорд Эльджин имеет на этот счёт прямо противоположное мнение. Не ласка, а встряска! вот его метод внушения. Окрик и плётка. Окрик уже был, мы выдвигали ультиматум: требовали в двадцать четыре часа освободить парламентёров, теперь черёд за плёткой, за хорошей взбучкой.
— И что лорд Эльджин понимает под этим, под плёткой и взбучкой? Два сражения вы уже выиграли. Половина армии Сэн Вана разбежалась. Я полагаю этого достаточно, чтоб встретиться с И Цином.
— Как у вас всё просто, — покачал головой француз. По одному тому, как он посмотрел, как медленно и неохотно поднялся со своего места и протянул руку для пожатия, стало ясно, что он совершенно угнетён своим непониманием того, что происходит. Он всем своим видом показывал, что ни в чём до конца не уверен. Если он к чему и расположен, так это к продолжению их встреч, но это уже завтра, а сегодня... сегодня нет, сегодня он устал и не способен что-либо решить.
Когда Николай вышел на улицу, он невольно поёжился. Тучи облегли всё небо. Их плотная глухая чернота нагоняла жуть, неясную тревогу; раньше времени морозила и сиротила душу.
Ветер трепал листву, вздымал остывший пепел.
— Эва, — придерживая фуражку рукой, проворчал хорунжий. — Порохня какая... Дыхать темно.
— Над Хэсиву уже льёт, — так же, как и хорунжий, ложась грудью на ветер, отрывисто сказал Игнатьев. — Скоро до нас дойдёт.
— А то ж, — согласился Чурилин. — И шьёт, и порет.
Подходя к кумирне, Игнатьев услышал обрывок разговора караульных казаков.
— Не жалкуешь?
— Не-а… Сурьёзный у нас генерал.
Увидев Игнатьева в сопровождении хорунжего, Стрижеусов и Шарпанов вытянулись в струнку.
— Здравия желаем, ваше превосходительство.
Игнатьев козырнул.
— Скажите остальным, чтоб никуда не отлучались. Мы в районе боевых действий. На территории, захваченной союзниками.
— Индусы лютуют, — осуждающе оказал Шарпанов. — Зорят и грабют, почём зря.
— А вы на чужое не зарьтесь. Ваше от вас не уйдёт.
— Да мы ни-ни, — уверили его казаки, и сообщили, что нашли в сарае груду мёртвых тел. — Видать, иссильничали их, а после зарубали.
Игнатьев велел позвать Вульфа и приказал тому освидетельствовать зверства европейцев.
— Составьте протокол, да поподробней.
Вульф недовольно поморщился, угрюмо склонил голову и направился с казаками в сторону сарая.
— Ваше благородие, — посоветовал Шарпанов. — Вы бы нос платком зажали, дюже там паскудно.
— Ладно, открывай! — небрежно отмахнулся Вульф и, войдя в сарай, едва не задохнулся: мерзостная вонь капустной гнили, картофельной плесени и человеческих останков, густо замешанная на блевотине тех, кто впервые попадал сюда, сдавила ему грудь. Жуткая спазма тошноты вывернула наизнанку. Из глаз потекли слёзы, все внутри похолодело, словно он провалился под лёд — не вздохнуть, ни вынырнуть. Тёмные круги перед глазами — последнее, что он запомнил. Очнулся на земле, вернее, на кошме, разостланной под старым искривлённым дубом. Откуда-то издалека донёсся голос Шарпанова:
— Скопытился, мил-друг, такая ужасть!
Увидев перед своими глазами стоптанные сапоги и деревянные казачьи ножны, обтянутые пегой, словно изгрызенной мышами, кожей, Вульф почувствовал новый прилив тошноты и перевернулся на живот.
— Несите в дом... нет сил.
От нервной встряски его стала бить икота.
Протокол составили на следующий день — со слов урядников Беззубца и Шарпанова.
Сырость и холод в кумирне, в этом временном жилище, любезно предоставленном Игнатьеву французским комендантом Чанцзяваня, пробирали до костей. Огонь, разведённый Дмитрием в небольшом очаге, был крайне слаб, чтоб обогреть всё помещение, а развести на каменном полу костёр, как это предложил Баллюзен, было опасно: деревянные перекрытия здания могли загореться от малейшей искры. Кумирня была слишком ветхой.
Казаки расположились в одноэтажном каменном здании городской школы напротив кумирни — через улицу, где худо-бедно можно было укрыться от осенней непогоды, от мутно-дымчатых, как облик здешних построек, долгих вечеров — промозглых и угрюмых. О донимавшей раньше летней духоте, об изнурительном зное, нещадном и злом, теперь вспоминали со вздохом.
— Пар костей не ломит, это да.
— Сейчас бы чихиря — ведро!
— Хотя бы четверть…
— Для сугреву.
В печной трубе завывал ветер. Было зябко и тоскливо.
