— Караульные, на выход! — прервал блаженные мечтания хорунжий и пинком ноги распахнул дверь. Взвизгнули ржавые петли. — Согреетесь ещё.
Бутромеев и Рогозин захлестнули портупеи. Следом стали подпоясывать ремни Шарпанов и Курихин. Нацепили бурки, выправили капюшоны, повернувшись лицом к стене, зарядили карабины.
— В карауле не курить, — предупредил хорунжий и для верности поднёс кулак — увесистый, костистый.
— Знамо дело, — поднырнул под начальственную руку Курихин и уже через секунду, нахохлившись под сеющим дождём, шепнул Шарпанову: — Я табачку припас.
— Воте-то смак.
Больше всего на свете Шарпанов любил запах дыма и махорки. Он весело передёрнул плечами и смахнул с усов капли.
Дождь зарядил на всю ночь.
Слушая его тягучий безысходный шум, дурманящий мозг и отягчающий душу, Игнатьев едва справлялся со своей хандрой, глухой тоской, тяжёлой, как дремота, как болезненное забытьё. Чтобы хоть как-то справиться с этим нелёгким обезволивающим чувством, он распаковал часть своих книг, сложил их стопкой на столе, раскрыл дневник, который вёл со дня прибытия в Китай, и взял в руки перо.
«Одиннадцатого числа въехали в Чанцзявань. Старая его часть выжжена дотла. По опустелым улочкам ещё ходили, как злые духи, индусы-слуги с дубинами, в поисках какой-нибудь поживы. Два офицера вырывали овощи на огороде. Офицер и его денщик. По-видимому, рыскали в поисках драгоценностей, но ничего, кроме земляных груш и мелкого картофеля не обнаружили. В домах выбиты окна, выломаны двери, порублена мебель. Повсюду черепки битой посуды, осколки стекла. Больше всего неистовствовали нанятые на юге союзниками чернорабочие-кули, падкие на деньги, воровство и грабежи. Пользуясь безнаказанностью, они старались ни в чём не уступать индусам и солдатам. Что они брали в первую очередь? Шёлковую материю, дорогие лаковые и нефритовые вещи. Мой камердинер Скачков возится с осиротевшими щенками: думает выходить, но молока нигде нет. Поит их сладкой водой. Казаки обнаружили сарай с полуразложившимися трупами, в основном, женскими. Секретарю Вульфу стало дурно. Китайцы-носильщики, нанятые мною в Тяньцзине, тоже кинулись было — порыскать, но я строго-настрого запретил им выходить в город, даже бродить по пепелищу. Во избежание ссор, драк и стычек с грабящими и большей частью пьяными английскими солдатами и дерзкими кули, я учредил строгий присмотр за своими людьми. Расставил часовых, увеличил число караульных ночью. Всё, как в военном походе. С заряженным оружием. Барон Гро при встрече сообщил, что английские офицеры в первый же день захвата Чанцзяваня вооружились больший ножами и принялись вспарывать ими подушки и перины, в надежде обнаружить спрятанные в них сокровища. Если попадался местный житель, англичане навьючивали на него награбленное, как на вьючную скотину. Дорога к Пекину проходит по главной улице селения. Гадко смотреть на мародёров, представителей "европейской цивилизации". Как в насмешку, на стенах пустынного, обезображенного города виднелись прокламации союзных главнокомандующих, призывавшие граждан жить мирно и спокойно. Союзные войска воюют только с маньчжурским правительством и не намерены обижать и притеснять мирных обитателей сел и городов. К каналу невозможно подойти. Он забит трупами китайцев. Из-за тлетворного смрада в городе нечем дышать. Сражение девятого сентября началось тем, что отряды монгольской конницы внезапно и стремительно атаковали французскую пехоту на марше, укрываясь до этого за тутовыми рощами, одновременно конница налетела на артиллерию, выходившую из деревни в трёх верстах от моста Бали-цяо. Всадники так близко приблизились к ней, что генерал Монтобан и офицеры его штаба даже обнажили шпаги. Картечный и ружейный залпы, а так же залпы боевых ракет остановили конницу. Смешавшись под дружным огнём, монголы повернули коней вспять».
Представив себя на месте разыгравшегося три дня назад сражения, он отложил ручку и подпёр щёку рукой. До его внутреннего слуха донеслись быстрые команды канониров, выстрелы орудий, визг шрапнели, накрывающей монгольских всадников, и вой ракет. Слышались неистовые вопли раненых, ружейный треск и звяканье мечей. «Боже мой», — подумал он: быть может, здесь вот, во дворе кумирни шёл кровопролитный бой, гранаты отрывали головы и руки, шрапнель вышибала глаза, а из распоротых солдатских животов — прямо под ноги бегущим — вываливались внутренности. Страх и паника сбивали людей в кучу, зарывали в землю, выгоняли из укрытий, гнали обезумевших как можно дальше от жестокой бойни, кровавого месива. Опрокидывали навзничь и укладывали вниз лицом. Осатанело сталкивали в воду. Швыряли в огонь... Всё это ужасало и лишало здравого рассудка.
Николай сжал зубы и обхватил голову руками.
Война — кровавый церемониал.
Поражение маньчжурской армии в восемнадцати верстах от столицы раскрыло глаза китайскому правительству. Оно увидело, наконец, грозящую ему опасность быть низложенным. Скрыть от богдыхана истинное положение дел было нельзя. Слишком много очевидцев.
