Узкогрудый китаец с чёрной повязкой на лбу прижал к груди руки и дважды поклонился.
— О чём мечтает господин?
— О встрече с Ай Чэном, — недовольным тоном ответил Попов. — Он мне, сволочь, задолжал пятнадцать тысяч.
— Проиграл в карты?
— Да. Проиграл и прячется, как крыса.
— В самом деле, — свёл брови к переносице китаец и поправил на своей бритой голове повязку. — Что-то я его давно не видел.
«Чахоточный какой — то», — брезгливо подумал о нём Попов и невольно отступил назад, присматриваясь к бледной синеве глаз и впалым щекам, на которых играл нездоровый румянец.
— Говоришь, давно не видел?
— Да уже недели три.
На боковой стене была изображена юная японка с обольстительной улыбкой и прижатым к подбородку пальцем. Она в кокетливом полуобороте ухитрялась смотреть прямо в глаза Попову. Переборов свою брезгливость, он поманил к себе китайца и заткнул ему за пояс двадцать лянов: — Появится Ай Чэн, дай знать старине Дун Ю, цирюльнику, что на татарском рынке.
— Я его знаю.
— Тем лучше, — мрачно произнёс Попов. — Я с ним уже договорился.
Китаец пересчитал деньги и подобострастно закивал головой.
— Я в вашей власти, господин, э... как к вам обращаться?
— Зови меня Ли Бо, — важно ответил Попов, прекрасно сознавая, что узколобый страж борделя давно не держит в голове имя славного поэта. Жажда наживы оглупляет, убивает память. Привыкший к конспирации китаец, согласно кивнул головой. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Как ему скажут, так он и сделает.
— Не будет на месте цирюльника, сообщишь Одноглазому Вану.
— Тому, что пасётся у Храма Земли, — уверенным тоном сказал длиннобудылый и, пряча немалые деньги за пазуху, предложил двух молоденьких вьетнамок.
— Некогда, — буркнул Попов и пообещал зайти попозже. На выходе к нему прижалась пышнотелая девица с бантиком на шее.
— Приходи. Я буду ждать.
— Радость моя ненаглядная, — вежливо отстранил её от себя Попов. — Я сам дрожу от нетерпения.
Чтобы тебя увидели, надо уйти. Игнатьев так и сделал. Перебравшись на фрегат, он как бы ушёл в тень и, вместе с тем, стал гораздо заметнее, как фигура нейтральная. Разместившись в небольшой, но уютной каюте, он имел возможность оценивать со стороны действия китайцев и союзников, подводя итоги своего неутешительного пребывания в Китае. Роль пассивного и стороннего наблюдателя была ему противна, и он подолгу засиживался за рабочим столом, ища выход из того затруднительного положения, в котором оказался. Ночные мотыльки и бабочки вились над лампой и, обжигая крылья, падали на стол. Время от времени он сдувал их с бумаги, смахивал на пол. Безрадостно уставясь в одну точку, мучился молчанием My Лань. Что с ней? Отчего она не пишет? Ему не хватало рядом одного-единственного человека, и этим человеком, признавался он себе, была My Лань. Сознание того, что она близко, рядом, возможность слышать её чудный мелодичный, словно из глубины души идущий голос, придало бы ему сил и вдохновенного желания бороться с трудностями и преодолевать препятствия. А так... не зная, где My Лань и что с ней, отчего она молчит, он совершенно расклеился. К тому же август выдался жарким и невыносимо душным. Даже шёлковый полог, предохранявший от мух и москитов, казалось, источал пустынный зной. И тяжёлым, несносным казался гулкий топот матросских ботинок, свистки боцманской дудки и отбиваемые судовым колоколом склянки. Он не собирался раскисать и предаваться унынию, но и тоска не собиралась покидать его — вгрызалась в сердце, скреблась мышью, изводила до полной апатии. Тогда он часами лежал на диване и тупо смотрел в потолок. Жизнь представлялась вязкой, гнетущей, бессмысленной. В такие часы он боялся себя. Страшился сломаться, утратить чувство долга, дожечь свою волю дотла. За судовой перегородкой соседней каюты раздавались голоса Вульфа и Баллюзена. Чаще повышал голос секретарь. Он любил спорить. Не далее, как вчера, он громко взывал к здравомыслию маньчжурских сановников, хотя обращался к гвардии капитану конной артиллерии: "Зачем драться с тем, кто сильнее? Не лучше ли с ним подружиться?" — "Не льстите себе, — отвечал Баллюзен. — Со слабыми не дружат. Слабых презирают, снисходят до них, до их нужд, а несгибаемого уважают, разговаривают с ним, как с равным. Сильный человек тем и отличается от слабого, что для достижения своей цели не останавливается ни перед какими жертвами". "Оставьте, — пылко возражал секретарь. — Нас приучают жертвовать буквально всем ради отечества, и в повседневной жизни и в минуты опасности, но вся беда в том, — повышал он голос, — и это настоящая трагедия, что минута опасности сознательно! — вы слышите? — сознательно растягивается политиками на годы и века. По крайней мере, наша бедная Россия не знает передышки". — "Наш государь человек страстный, горячий, он спешит сделать всё, что задумал, — говорил Баллюзен. — Долг самодержца требует того". — "А таким, как мы, — возмущался Вульф, — его страстность, что жёрнов на шее. Он ведь не Господь Бог, который, что задумает, то и сделает: и жизнь продлит, и смерть приостановит".
