Начиная с той минуты, когда Джейн вошла в туалет и обнаружила свою сестру лежащей на полу, и до того как она заглянула в зеркало и увидела в нём лицо Радуги, всё для неё происходило как в тумане. Запомнились только отдельные моменты: вот мистер Балл спрашивает, точно ли Джейн знает роль наизусть; вот Ианта опускается на колени возле Скай; вот узнавшая о замене Мелисса рвёт и мечет; и главное – всё это время её, Джейн, ни на миг не покидает чувство, что происходит что-то потрясающее. И что это потрясающее наконец происходит с ней.
А потом – как-то внезапно, вдруг – она оказалась на сцене, за закрытым занавесом. Стоя рядом с Мелиссой и ожидая, когда закончится последний перед спектаклем номер, выступление группы «Безумная компашка», Джейн приплясывала от нетерпения под музыку, которая казалась ей сказочной, как и всё сегодня. Но вот песня дозвучала, по ту сторону от занавеса что-то заскрипело и заскрежетало – музыканты растаскивали в стороны инструменты и микрофоны, – и Джейн поняла: сейчас начнётся.
– Ну, ни пуха тебе ни пера! – взволнованно шепнула она, схватив Мелиссу за руку.
– Отстань! – прошипела Мелисса. – Попробуй только что-нибудь перепутать!
– Тс-с-с!
Из-за занавеса уже слышался голос рассказчика. Джейн беззвучно повторяла вместе с ним:
Дальше хор со своими «увы, увы».
Потом занавес взлетел вверх, и Джейн, шалея от радости, обернулась к залу. Зрительный зал был чудесно, восхитительно полон, каждый из четырёхсот зрителей готов был её полюбить, и она уже любила каждого. Она отдавала им всю себя. С первой и до последней реплики она оставалась Радугой: и когда она уговаривала сестру поменяться с ней местами, и когда гордо шла к жертвеннику, и когда ударила спасительная молния – до самого главного, последнего монолога Радуги, звучавшего в конце пьесы.
Принимать аплодисменты оказалось упоительно. Джейн кланялась и махала зрителям рукой. Она даже не огорчилась, когда на одном из поклонов с неё слетел ацтекский парик – и все рассмеялись. Они смеются вместе с ней! Они её обожают! Ах, если бы это счастье длилось вечно!
Вечных аплодисментов не бывает, но, когда занавес опустился в последний раз, счастье не покинуло Джейн. Все оказавшиеся по эту сторону занавеса бурно радовались. Ацтекские девы, визжа и пища, носились из конца в конец сцены, воины строились в боевой порядок и опять в беспорядке рассыпались, сражённые молнией жрецы самозабвенно грохались на пол. А Джейн просто стояла, обняв себя за плечи, и любовалась ожившими картинками собственного воображения. Тут краем глаза она заметила крадущуюся фигуру: огибая группку ликующих селян, к ней бочком подбиралась Скай.
Джейн бросилась ей навстречу.
– Ну как ты? Кончился твой обморок? А спектакль успела посмотреть, хоть чуть-чуть?
– Успела, почти весь, только из-за кулис. Джейн, ты молодчина!
– Да? Правда? Я тоже подумала: наверно, я играла неплохо, раз все так хлопали. Может, я даже когда-нибудь стану актрисой. То есть вообще-то я стану писательницей, но когда у меня будет творческий кризис, я же могу играть на сцене, как ты думаешь?
Скай её не слушала. Она тащила Джейн к двери и думала только об одном: выбраться отсюда понезаметнее – и домой. Ужас перед тем враньём, что они с Джейн нагородили, после обморока не прошёл. Наоборот, всё стало даже ещё ужаснее. Окружающие были бесконечно добры: мистер Балл ни словом её не упрекнул, будто это мелочи, что исполнительница главной роли в последнюю минуту всех подвела. Ианта умывала её водой из-под крана и скармливала ей кусочки печенья, взявшегося неизвестно откуда. Знала бы она, какую обманщицу и самозванку она кормит и умывает! «Сёстры и жертвоприношение», пьеса Скай Пендервик – ха! Когда посреди аплодисментов послышались крики «Автора, автора!» – Скай уползла за какие-то ящики и сидела там тише мыши, умирая от страха: только бы её не отыскали, только бы не выволокли к публике!
