Отец указал пальцем вправо, но я успел увидеть только крыши и пальмы, выделяющиеся зеленью на фоне другой зелени, наверное, действительно колхоз.
– Твоя бабушка весьма вздорная особа, ну да ты знаешь. А в молодости она была в три раза вздорней. Этим дед и воспользовался.
Отец ухмыльнулся, прибавил скорость и обогнал грузовик, заполненный оранжевыми бочками.
– За бабушкой ухаживали трое, а она все никак не могла решить, с кем связать судьбу. Дед наш против тех ребят никак не катил – и бедный, и лимитчик, и позавчера дембельнулся. А те ребята все москвичи, из хороших семей, у одного «Москвич» был красный…
Отец еще прибавил скорости, дорога была не хайвэй, машину потряхивало, а про красный «Москвич» я и раньше слышал, от бабушки, бабушка как раз рассказывала мне про то, что красным «Москвичом» сразил ее как раз дедушка.
– И тогда дедушка начал действовать наверняка. Он придумал бабушке прозвище… Не скажу какое, но очень точное, надо признать. Когда бабушка его услышала, она в ярость пришла, дедушку люто возненавидела – и первый шаг был сделан. То есть дедушка обратил на себя внимание и, что немаловажно, вызвал острые чувства. А потом он эти чувства с отрицательных поменял на положительные.
– Как?
– Элементарно. Банально. Безотказно. Букет роз. Неожиданно. Вдруг. Никто не устоит. Бабушка не устояла.
И снова грузовик с оранжевыми бочками.
– Так что учись, сынок, – отец покровительственно подмигнул. – Скажешь Великанше, что панцирная щука, подаришь гладиолус – и она твоя навеки. Хотя я на твоем месте…
И снова.
Отец поморщился.
– Что? Ты бы на моем бы?
– Держался бы подальше. Эти торфяные болота не стоят приступа ни днем, ни уж тем более в темное время суток. Слушай, сынище, а почему именно Великанова?
Я пожал плечами. Великанова. Ну вот, так вышло, Великанова. Она зацепилась рукавом за дверную ручку в столовой, а я шагал сразу за ней и не успел остановиться. Рукав оторвался и остался висеть на двери, Великанова же заметила, что раньше за такие проделки меня вызвал бы на дуэль ее брат-рапирист. Но поскольку у нее брата нет, я могу еще немного помучиться.
– У тебя заниженная самооценка, – сказал отец. – Это опасно и заканчивается всегда одинаково. Юноша с заниженной самооценкой начинает дружить с Великановой, Великанова, с которой не стал бы водиться даже горбатый гном, окрыляется собственным величием, быстро становится поэтессой, потом хорошей поэтессой, потом у нее сносит чердак…
Отец объехал неглубокую выбоину.
– …И она объявляет, что всякой Ане Ахматовой потребен по крайней мере Коля Гумилев, ты же – серая ничтожная плесень, достойная в лучшем случае продавщицы Анжелы из соседнего ларька…
Отец занервничал, и дорога в соответствии с его состоянием тоже занервничала, машину затрясло. Видимо, личный негативный опыт. Зато грузовики с оранжевыми бочками закончились.
– Так что, сынище, махни на Великанову, живи безмятежно. Ах ты…
Это была колдобина чуть поглубже, правую переднюю стойку пробило, отец выругался.
– Раньше за дорогами получше следили, – сказал отец. – Кубинское руководство редко аэропортами пользовалось, для безопасности частенько взлетали с автотрасс. Боялись, что из «Стингера» самолет завалят.
– А сейчас не взлетают? – спросил я.
– Не, – поморщился отец. – Времена изменились, сейчас из «Стингера» палить – дурной тон.
Проскочили мимо разноцветного поселка с бродячими коровами. Потом еще одного с бродячими коровами. Потом небольшой городок с синими стенами, отец сказал название, но я не запомнил, запомнил здание местной администрации с синими стенами и деревянный трехэтажный театр, его построил здешний просвещенный рабовладелец в девятнадцатом веке, до сих пор стоит на добрую память об этом достойном сеньоре. И представления, кстати, дают.
– Я весь остров объездил, – сказал отец. – На всю жизнь впечатлений хватит. Жаль…
– Что жаль?
Но отец не ответил, сосредоточившись на обгоне повозки, которую тащил осел. Хозяин осла шагал рядом и иногда помогал своей скотине, подталкивая телегу плечом и лбом. Осел то и дело косил влево, и отец ругался и сбрасывал газ, а на встречку через сплошную боялся.
Я не стал переспрашивать, чего жаль, мы все-таки оставили позади осла и через минуту въехали в очередной безымянный городок с колокольней. Зелень резко закончилась, начались обветренные улицы и щербатые дома, некоторые с разноцветными фасадами, другие как есть, третьи вообще деревянные и подгнившие, ждущие своего ветра. Народ с велосипедами, но никого на велосипедах, все рядом, пешим ходом.
– Отдохнуть надо, – сказал отец. – Постоять немного. Осел меня удручает.
Отец приткнулся у обочины напротив почты, заглушил двигатель и стал разминать пальцы. По лобовому стеклу текли пыльные ручейки, мне казалось, что я слышу, как по крыше стучат капли. Мимо прошла плачущая девочка.
