— Мама… — Еле слышно прошептал он себе под нос, и влил в глотку остатки браги из одного кувшина, потом из второго. От кислого запаха заслезились глаза, но он совершенно не почувствовал вкуса. Хмельной туман, сгустившийся было в голове исчез, растаял под порывом смеси из ледяной тоски и ужаса прорвавшихся так некстати воспоминаний.
«Мама беги!»
Шама помотал головой, и стиснул рукоятку меча. Давно пора забыть. Усвоить урок. Так устроен мир, выбора никогда не бывает, есть лишь судьба. Судьба и жалкая иллюзия свободы. Безбородый тихонько захихикал, и махнул рукой, подзывая к себе духанщика.
«У них тоже нет выбора, и они не станут мишенью для твоей злобы.»
Несколько раз хлопнув ладонью по кошелю, Шама вытряхнул на потрескавшиеся, изрезанные доски стола, две медные чешуйки, последние свои деньги, и перевел взгляд на духанщика. Этого не хватило бы и на оплату одной кружки, но хозяин забегаловки видимо думал по-другому.
— Спасибо, добрый господин. — Пробормотал он и неожиданно ловким движением смахнув со столешницы медь, поспешно отошел подальше от гостя.
— И тебе, свинья степная. — Прогрохотал Шама.
«Судьба или нет, но надо дать им еще один шанс.»
— А если кому не понравились мои слова, — добавил он, вставая с жалобно заскрипевшей лавки и сильно пригибаясь чтобы не задеть головой за притолоку, — я буду недалеко. Мы можем встретиться за свалкой, что у торгового места. И поговорить. На языке стали. Меч привычно лег в руку, оттягивая ее приятной тяжестью. Безбородый знал, что огромный двуручник, в его руках уже не выглядит столь большим. Зажав его подмышкой словно богатый гуляка трость, он, согнувшись вышел из духана через занавешенную пыльным куском ткани дверь.
«Бесова жара. Ну почему здесь так мало воздуха?»
Здесь, в сулждуке, непостижимо далеко от его родины, даже ночью невыносимо жарко, а днем можно запросто зажарить яичницу на пороге собственного дома просто вылив яйцо на камни. Это казалось неправильным и странным, потому что всего лишь в недели пути отсюда начинались черные пески, где за ночь бурдюк с водой промораживает насквозь, а лошадь замерзает до смерти, если не накрыть ее теплой попоной. Даже песчаные люди, единственные южане которых он хоть немного уважал, не рискуют заходить в те земли слишком далеко. Песчаные люди не настолько глупы как он.
«Мама беги!»
Зарычав, Шама обрушил кулак на угол дома. В стороны полетели пыль и куски обожженной глины, а костяшки пальцев укрытые толстой кожей рукавиц засаднило. Но боль помогла. Боль всегда помогала, только ненадолго. Ловко перекинув меч, из-под мышки, привычным движением кисти, Безбородый, утвердил двуручник на плече, и медленно зашагал по направлению к рыночной площади. Торопится не хотелось. Да и некуда было ему торопится. Луна заливающая светом, пустынную улицу, на мгновенье показалась ему, отбеленным временем, ухмыляющимся черепом, зависшим посреди непроглядно черного неба. Шама удивленно моргнул и наваждение пропало.
«Видимо я слишком много выпил.» Хмыкнул он про себя. «Бесова жара. Сколько я уже здесь. Два года? Мог бы и привыкнуть к тому как оно есть. Но нет». Лунный свет блеснул на металле меча, и Безбородый невольно перевел свой взгляд на клинок. Искусная гравировка, казалось ожила, чудища изображенные на клинке медленно переползали с места на место, показывая на что-то у него за спиной. Узор колебался, словно живой, извивался, затягивал куда-то в глубь, туда где нет обиды и боли, а только одна лишь тьма…
Шама слабо улыбнулся уголком рта, и огладил усы…
«У них был выбор, но судьба решила иначе. Удача мне, горе им.».
Четверо. На этот раз четверо. Вооруженные кривыми кинжалами и мечами. С завитыми в косички густо намазанными маслом бородами. У всех глаза подведены углем — знаки воинов.
«В моих краях так делают только женщины… Боги, как давно у меня не было женщины…»
Шама вздохнул, повел плечами, и чуть сильнее сжал рукоять меча. В сорока шагах, от него уже виднелся знакомый проход в глухой переулок.
«Там нас не побеспокоят».
Губы Безбородого раздвинулись в предвкушающей улыбке.
[1] Нечто среднее между раубриттером и атаманом разбойников.
Большая, собранная из дубовых досок лодка с плоским дном, неохотно продавливала покрытую ряской и тиной воду в такт движения весел. Август зябко поежился. Стелящийся над водой туман легко проникал сквозь шерстяную ткань новой куртки и замшу штанов, заставляя шелк нижнего белья неприятно прилипать к коже. В сапогах хлюпало. Было холодно. Юноша вздохнул. Сидящие на баке, изредка обменивающиеся в пол голоса короткими фразами Абеляр и Майя так же выглядели замерзшими и не выспавшимися. Поплотнее запахнув высокий воротник, и обернувшись к носу их движущегося к невидимой пока цели суденышка, Август посмотрел на мерно гребущего проводника.