— Позвонили, — повторила она. — Заставили выйти. Я сказала, что сильно больна, но они меня… — чуть совладав с собой, она немного изменила фразу: — Но они сумели меня убедить. Воздействовали на профессиональность и преданность делу. Ну и…
— Леся… — я уже не считал, в какой раз оборвал ее речь. — Забейте!
— Что?
— Я говорю — забейте на них и их требования! — громко произнес я. — Вы сами-то хоть понимаете, что сейчас творится в мире? Эпидемия бешенства! Люди убивают друг друга просто так! Грызут! Разбивают головы об асфальт! Выдавливают гла…
— Замолчи! — она крикнула так пронзительно, что у меня в ухе зазвенело. — Прекрати! Господи! Тихон! Ты еще тут нагнетаешь! А я ведь всю ночь не спала и себя успокаивала! Рыдала в подушку! А как не рыдать, если за окном творится такое⁈
— Случилось что?
— Случилось! Прямо за моим окном вчера убили женщину с двумя детишками! Старший школьник, а второй еще малыш совсем, в коляске лежал. Господи… — спустя секунду она уже рыдала в трубку. — Господи! Он… тот маньяк… прибежал откуда-то с парковки и сразу напал — сразу! Ни разговора, ни требований… просто набросился на несчастную женщину, сбил с ног… а я стояла у окна, смотрела на этот ужас и не могла даже отвернуться! Он их убил! Понимаешь, Тихон⁈ Он убил их! А потом погнался за вышедшим из подъезда мальчишкой в красной куртке…
— В полицию позвонили хоть?
— Конечно! Ты за кого меня принимаешь? — в ее дрожащий голос на мгновение вернулись прежние высокомерные нотки. — Конечно, позвонила! Все описала… а там, на асфальте, лежали мертвые люди! Господи, страх какой!
Как часто она поминает Бога. Прежде не слышал ни разу. А тут прямо через каждое десятое слово.
— Оставайтесь дома, — попросил я.
— Мой долг…
— Вы же сами видели — людей убивают. Зверье двуногое по улицам носится. Куда вы собрались? Ради кого?
— Я мыслю иными категориями и…
— Да в жопу ваши иные категории, — устало вздохнул я и, пользуясь очередным сеансом ошарашенного молчания на той стороне, успел вставить: — На улицах полный беспредел творится. Поэтому дома сидеть надо.
И снова она, то ли проглотив, то ли не заметив мою запредельную наглость, успокаивающе произнесла:
— Скоро весь этот кошмар закончится. Все будет хорошо.
— Да ну? — я даже не пытался скрыть сарказма. — Прямо скоро? Глупости! С чего вы вообще такое взяли?
— Меня заверили, что…
— Верить никому нельзя! — отрезал я.
— Заверили люди, достойные самого высокого доверия…
— Доверия больше нет! Все! Кончилось оно, Леся Павловна! Мы на пороге чего-то очень страшного — и нам всем придется шагнуть за этот порог. Я видел такое…
— Тишик, ты же понимаешь — у меня есть свои надежные каналы информации. Мне сообщается многое… ну ты сам понимаешь откуда.
— Леся… да в сраку все эти каналы и намеки.
— Господи! Может, ты все же прекратишь говорить это мерзкое слово во всех его вариантах⁈ — она наконец-то не выдержала.
— Могу прекратить, — согласился я. — Но какими словами ситуацию не поясняй…
— На эту тему я общалась с людьми, знающими многое и летающими ой как высоко — на уровне пентхаусов Москва-Сити, если ты понимаешь, о чем я.
— Вот там я бы оказаться не хотел! — вырвалось у меня. — Ну на фиг! Чем ближе к земле — тем лучше!
— Любишь же ты приземленно мыслить, Тишик. И жить стараешься приземленно! Скоро раз я тебе говорила, сколько раз подталкивала — время расправить крылья, взлететь выше, начать делать карьеру, ведь ты совсем не глупый!
Тут она соврала в каждом произнесенном слове, ну разве что кроме приземленности — сурово, но правдиво жахнула меня глаголом. Ну, еще согласен, что я неглупый — не гений точно, но и не дурак. А насчет подталкивания — ложь. Леся никогда и никого не пыталась подпихнуть или уговорить расправить крылья — потому что мы были ее удобными исполнительными подчиненными и было бы крайне глупо с ее стороны заставлять нас делать карьеру, ведь чего бы она хотела меньше всего, так это наблюдать, как мы расправляем крылья и улетаем прочь из ее цепких начальственных лапок. Наоборот — Леся никогда не упускала шанса упомянуть о нашей ограниченности и о том, как нам всем повезло, что она оберегает нас от всех внешних врагов. Сидите, птички, в клетке и не высовывайтесь.
Ничего такого я, конечно, не сказал вслух. А дождавшись завершения ее монолога, на этот раз решив не прерывать, чтобы успеть допить кофе, я заговорил с удивительным спокойствием:
