С рассветом он шел к приору и писал под его диктовку тексты, все более четкие и ясные. В них наконец появился образ Экхарта. Антонен чувствовал, что за ним маячит какая‐то тень, но приор, судя по всему, не спешил пролить свет на окружавшую его тайну. Он давал волю давним воспоминаниям об учителе, и было радостно видеть, как его лицо молодеет, когда он говорит о прошлом и заново переживает его.
В
Приор смолк, ожидая, пока эхо последних слов отзвучит в зале капитула. Антонен их не понял. Превратиться в ничто? Как можно, не умерев, превратиться в ничто? Приор сказал ему, что нужно дать словам учителя самим пробить себе дорогу. Стремление понять их мешает найти путь к более тонкому постижению, недоступному для разума.
– Однажды ты их поймешь, хотя будешь не в состоянии объяснить. Очень часто те, кто слушал его проповеди, потом приходили ко мне, чтобы я растолковал их смысл. Я был неспособен это сделать и говорил учителю, что все эти мужчины и женщины, в высшей степени преданные ему, жалуются, что его речи для них непостижимы. Его это не заботило. Отвечал он всегда одинаково: “Невежественные люди должны в это верить, просвещенные люди должны это знать”.
Приор просмотрел последние строки на пергаменте, который Антонен собирался копировать начисто. Не поднимая глаз, он спросил:
– Как ты думаешь, что эти проповеди принесли бы нашему брату Роберу?
– Утешение? – неуверенно предположил Антонен.
– Нет, – с улыбкой проговорил приор. – Головную боль.
В скриптории Антонен терпеливо и старательно переносил исправленный текст с простого пергамента на драгоценную велень. Приор не диктовал сразу точно, чтобы не перенапрягать свою память. Он предпочитал вести беседу. А секретарю вменялось в обязанность привести его речь в надлежащий вид, обработав после него текст. Для своего сочинения он выбрал французский язык, слишком простой и грубый для документа такой важности. Антонена это удивляло, но приор говорил, что латынь предназначена для ученых, а эта книга – для всех людей.
Когда пергамента не хватало, молодой монах делал записи на листах плохонькой бумаги, которые сшил в книжку, чтобы удобно было носить с собой. Она хранила голос приора Гийома, который разговаривал с ним, когда перечитывал написанное. Мысли Антонена часто возвращались к зачумленным из Каффы, и он просыпался ночью, представляя себе трупы, перелетающие через крепостную стену. Но Гийом больше не рассказывал о чуме. Прошлое накатывало на него с новой силой, страницы покрывались черными строчками все быстрее, и образ учителя становился все более осязаемым. Книга складывалась.
Она начиналась в Париже.
