Прошло несколько недель с тех пор, как мне выпало счастье удалиться от суровой жизни монастыря, и я наконец задал Этьену вопрос, мучивший меня с той минуты, как попал в это священное место:
– В чем разница между Платоном и Аристотелем?
Он дал мне исключительно точный ответ:
– Мне‐то откуда знать? Мой отец был мясником.
Я ни разу не осмелился задать тот же вопрос Экхарту. Как и ни один другой. Когда он не писал свои труды – а это требовало абсолютной тишины, – то был погружен в размышления, и мы мало разговаривали. Однако до него дошли разговоры о битвах послушников. Однажды, когда мы с ним свернули с набережной Сены на улицу Сен-Жак и подошли к Сорбонне, он перехватил мой взгляд, устремленный на одно из изваяний львов у главного входа. Искусство занимало меня не больше, чем вьючного осла, но этот лев отличался царственной красотой. Он не вызывал страха: вход охраняло его совершенство.
Несмотря на то что мы уже опаздывали, Экхарт не стал торопиться, задержался перед статуей и, как будто знал о моем вопросе Этьену, произнес:
– Ты хотел бы знать, в чем разница между Платоном и Аристотелем? Спроси этого льва. Создавая его образ, Платон искал бы его в своей голове, а Аристотель – в камне. Один верил, что в его памяти заключены образцы всех вещей, другой – что ничто не может существовать вне материи. Платон попросил бы художника изваять точно такого же льва, как тот, что поселился в его мыслях, а Аристотель велел бы извлечь его из глыбы мрамора, где он ждет умелой руки, которая его освободит. Один отправится искать красоту вне этого мира, другой найдет ее прямо здесь. Ты понял?
Я еще раньше решил никогда не отвечать на этот вопрос.
Мы вошли в университетские двери, провожаемые почтительным взглядом консьержа. Экхарт уже начал занятие, а я все еще пребывал в раздумьях. Этьен, стоявший рядом, наблюдал за мной с таким отсутствующим выражением лица, на какое был способен только он. Мне не терпелось поделиться с ним ответом учителя. Он сощурил свои большие глаза, как будто на миг поймал мою мысль, но она ускользнула от него прежде, чем ему удалось ее понять. Казалось, он ищет ее за пределами самого себя, вдалеке, сузив глаза, чтобы лучше разглядеть ее на горизонте. Ничего там не обнаружив, он предложил мне отправиться в университетскую столовую, где работала его мать, благодаря чему нам порой перепадала лишняя порция супа, если эта грубая женщина была в благодушном настроении.
– Значит, Платон и Аристотель делали статуи львов? – спросил Этьен по дороге на кухню.
– Надо полагать, да, – подтвердил я.
