Приор Гийом прервал диктовку и попросил воды.
– Ты кратко изложишь эту беседу на пергаменте. Я ее поправлю вместе с тобой в скриптории. Потом продиктую тебе окончательный текст, чтобы перенести его на велень. Назову тебе точные даты. Ты расскажешь об обстоятельствах моего знакомства с учителем Экхартом. Не забудь упомянуть о проблемах с чтением и письмом, которые ему удалось преодолеть и стыдиться которых могут только невежды. Я сообщу тебе, когда он стал магистром в Париже, где он преподавал, и перечислю названия его лекций на латинском языке, копии которых сохранились. Но судей интересуют не эти тексты. Расскажи также о нашей встрече с инквизитором, это может пригодиться нам для продолжения. Время, проведенное с ним в Париже до отъезда в Германию, очень дорого моему сердцу. Постарайся не выбрасывать Этьена из головы, он освежает мою память, но не описывай ни мои чувства, ни моих знакомых, если это не имеет прямого отношения к Экхарту. Именно он главная тема этой книги, в нем ее душа и ее яд.
Приор замолчал. Казалось, ему не хватает воздуха; из груди у него вырывался свист, словно легкие закупорились. За последние несколько дней его ноги еще больше раздулись. Он ставил на них припарку из майорана, начиная от самых щиколоток, и каждый час пил травяной настой от отеков, который Антонен готовил ему из одуванчиков и сушеных березовых листьев.
– Продолжим позже, – сказал он. – Я устал.
Антонен закрыл книжку, испещренную заметками, и собрался пойти в скрипторий, чтобы подготовить пергамент. Однако ему не терпелось задать один вопрос, и он не торопился встать со стула. Приор, прекрасно знавший его повадки, вздохнул:
– Что еще, Антонен?
– Что такое “границы величия”, святой отец?
Антонен работал с ним три часа кряду, вдыхая сырость, в зале капитула, куда почти не проникал дневной свет, а потому заслужил снисхождение. Гийом заставил усталость подождать и ответил на его вопрос:
– Границы величия… все еретические учения подвергали их сомнению. Это самая священная догма нашей Церкви, без нее этот монастырь и все, кто в нем служит, лишились бы смысла существования. Она обозначает расстояние, отделяющее человека от Бога. Природный рубеж, который человеческая воля не может разрушить. Еретики уверяют, что преодолевали его, и обещают идеальное слияние с Всевышним. Они рассказывают, что их экстазы и озарения позволяют им раствориться в божественной сущности вплоть до стирания любых различий, так что священники становятся для них бесполезными. А я думаю, что они скорее сливаются с дьяволом… Эта граница, которой святой Августин подобрал столь верное название, принадлежит одному только Богу. Не в нашей власти разгадать, кто Он такой.
– А учитель преступал границы величия?
Приор усталым жестом указал ему на дверь.
– Мы рассмотрим это, но позже. Ступай, дай мне отдохнуть.
Ризничий страдал от подагры.
Большой палец ноги раздулся и стал похож на красный редис, к которому ни в коем случае нельзя было прикасаться. Даже легкий сквозняк причинял такую боль, словно на ступню наехала телега. Старик ходил, опираясь на крепкий посох паломника, и высматривал, какие еще козни плетет против него мир. Монахам было велено обходить его не менее чем за метр, и лицо этого много повидавшего, привычного к боли человека порой невольно выражало отчаяние, но он тут же с негодованием с ним справлялся.
Антонен, ухаживая за лекарственными растениями, видел, как ризничий бродит вокруг сада. Он ничего не спрашивал, только на миг приостанавливался у изгороди, потом снова удалялся в сторону часовни, что‐то сердито ворча. Братьев, постоянно испытывавших на себе его справедливую, но неумолимую суровость, забавляла эта ситуация. Во время лауд они сгрудились вокруг него, делая вид, будто покачиваются спросонку, и переступая деревянными башмаками в опасной близости от его ноги. На ежедневной исповеди их грехи все равно будут отпущены, так что они не боялись божественного возмездия за недостаток сочувствия. Ризничий перемещался по часовне, опустив голову и сосредоточенно следя за башмаками братьев, подползающими к его ступням, будто змеи.
Антонен замечал, что с каждым днем ризничий подходит все ближе к саду, борется с собой, но все же не решается войти. Однажды вечером, когда боль сломила его волю, он наконец набрался смелости. Молча разулся и показал блестящий от отека, распухший палец с горящей пунцовой кожей.
Антонену уже приходилось лечить старых монахов от такого недуга.
Он проводил ризничего до теплицы, где хранил высушенные растения, и указал на банку, наполненную сиреневатыми цветами, немного напоминающими шафран.
– Безвременник, – прошептал ризничий.
Антонен кивнул.
– Говорят, этими цветками убивают собак, – проговорил старый монах.
– Они убивают и подагру.
Ризничий с опаской следил за каждым его движением. Антонен тем временем думал, что Господь воздает за все по справедливости. Его несчастная шея только начала заживать, и он не торопился готовить снадобье для страдальца.
