Сказки, легенды… Экхарт никогда не иллюстрировал свои проповеди баснями. Он считал подобный прием недостойным своей образованности. Годы его учебы были достаточно долгими, чтобы почерпнуть все необходимые знания и обойтись без выдуманных историй. Но в тот день он нарушил свое правило.
– Гийом, есть одна история, которая поможет тебе понять мои уроки. Ее рассказывали древние греки. Их мифология полна вымысла и странностей, как и тонких умозаключений. Например, таков миф о Дионисе. Этот бог был нежно любимым сыном Зевса. Едва он появился на свет, как все небесные враги стали ему завидовать. Титаны, древние жестокие гиганты, жаждавшие власти, преследовали его. Дитя сбежало, спряталось, но все же не смогло от них ускользнуть. Титаны в конце концов пожрали его во время ужасного пира. Каждому в брюхо попал кусок священной плоти, и их чудовищные тела пропитались ее светом. Когда Зевс это обнаружил, он поразил убийц молниями. Из их пепла появились люди, то есть мы, порождение титанической материи, смешанной с частицами божества.
Видишь ли, Гийом, греки уже тогда знали, что в человеческом сердце таится маленькая божественная искра. Вот об этой искре я и говорю непрестанно в своих проповедях.
Иногда я называю ее искрой, иногда – цитаделью души, иногда – умом. Эту частичку Бог оставил в нас, чтобы мы могли вернуться к нему. Если тебе непонятны мои проповеди, подумай о пиршестве титанов и не забывай о боге внутри тебя.
– Я думал, что истории греков предназначены для язычников.
– Так и есть, потому‐то я и не рассказываю их нашим сестрам. Тем более что за нами постоянно следят глаза инквизиции. Я думаю, – улыбаясь, продолжал он, – что этой историей о Дионисе мог бы сполна рассчитаться с архиепископом. И что этот маленький титан откусил бы от меня лишь небольшой кусок.
Наши дни текли так беззаботно, что это порой заставляло меня забывать о моих монашеских обетах. Но строгий Экхарт всегда был рядом, чтобы вразумить меня.
Его уроки начинались рано, на рассвете, когда колокол звонил шесть часов: к этому Экхарт привык в Сорбонне, где из уважения к именитым преподавателям им предоставляли самые ранние утренние часы, чтобы слушатели приходили к ним со свежей головой. Чем ниже была ученая степень, тем позже начинались занятия.
К указанному часу моя голова явно не успевала стать свежей. Экхарт посмеивался над моей тупостью: “Итак, мэтр Гийом, пора на занятия”.
Муки пробуждения начинались с тяжкого креста. На мне лежала обязанность натаскать воды, несмотря на холод и предутреннюю тьму. В Сорбонне вдобавок к этому я должен был подготовить аудитории для занятий и принести солому, чтобы на ней сидели студенты, при этом я нередко тревожил крыс, угревшихся в ней. В бегинаже мне этого делать не приходилось: святые женщины сами готовили комнату для занятий.
Временем Экхарта был рассвет. Он окунался в него с невероятной энергией. Ночь не отражалась на нем. В момент пробуждения он словно стряхивал с себя ее пепел. Он никогда по‐настоящему не спал. Бдительное сознание всегда бодрствовало, поджидая наступления дня. Экхарт кое‐как договаривался со сном, как с врагом, которого вынужден был терпеть и делить с ним жилище. Он плавал на поверхности своих снов, боясь опуститься в глубину, в ночные бездны, где его разум мог пропасть. Он часто вставал и гулял под звездами.
Уроки заканчивались в девять часов, когда колокол звонил к утренней молитве. Экхарт уходил к себе – готовиться к проповедям и размышлять. Он позволял мне поспать после полуденной трапезы до службы Девятого часа[20], а потом я был свободен и мог молиться или заниматься делами. Полуденная трапеза была для меня роскошью. Во время путешествий Экхарт соблюдал доминиканское правило – есть один раз в день перед закатом. В наших монастырях монахи, конечно, обычно спали днем, но мне это было позволено только в обители бегинок, из уважения к покою сестер. В бегинаже, по моему мнению, у меня была роскошная жизнь.
