Я вспоминаю и другие часы, проведенные с Экхартом, во внутреннем дворе обители, на солнце. Мы молча ходили рядом, и у меня было ощущение, что это неспешное хождение может продолжаться вечно и что для стрел времени мы неуязвимы.
– Понимаешь, Антонен, если бы нужно было выбрать момент его жизни, который хотелось бы переживать бесконечно, это был бы тот самый момент. Впрочем, это одно воспоминание на двоих, одновременно радостное и грустное. По прошествии многих лет оно сохранилось именно таким, и горечь не испортила его окончательно. Я тогда этого не знал, но тот безоблачный день стал предвестьем самых мрачных времен, которые нам предстояло пережить.
Настоятельница нашла нас на берегу реки. Она попросила о встрече по поводу одного происшествия, которое взбудоражило обитель. Женщины решили посоветоваться с капелланом бегинажа относительно снов, о которых в великом возбуждении рассказывала одна из девушек. Она порой будила сестер…
– Криками? – спросил Антонен.
– Нет, пением. Ее пение, по словам настоятельницы, было небесным.
Кюре признал, что не в его компетенции выносить суждение по такому вопросу. Он посоветовал поговорить с приором соседнего доминиканского монастыря в Нахте, который сдавал бегинкам обитель на островке. Ему было отправлено письмо, но и оно осталось без ответа. Приезд в общину такого важного лица, как Экхарт, стал большой удачей, шансом раскрыть загадку небесного пения.
– Никогда в жизни я не слышала ничего прекраснее, – убежденно проговорила настоятельница.
Бегинку звали Матильдой. Она была дочерью преподавателя Кёльнского университета, который скончался от чахотки, когда ей было шестнадцать лет. Она по‐прежнему искренне восхищалась отцом. Матильда отличалась живым умом и любознательностью, в детские годы она пристрастилась к книгам. Она была значительно образованнее меня, что задевало мое монашеское самолюбие. Она участвовала в диспутах, которые ее отец устраивал в больших университетских аудиториях, обладала знаниями в области теологии и философии. Могла процитировать Аристотеля, Платона, Прокла. Она писала стихи, и многие их читали.
Антонен, сгорая от любопытства, попросил приора описать внешность Матильды. Гийом снисходительно ответил:
– Я мало что могу сказать о ее наружности, дорогой Антонен.
