Экхарту вскоре пришлось взять секретаря. Трудности с немецким языком мешали мне успевать за ним, когда он диктовал. Он поправлял меня, переходя на французский, который знал превосходно, однако мои успехи в немецком по‐прежнему были посредственными.
Матильда великодушно мне помогала. Между службами, которые она, словно монахиня, никогда не пропускала, и работой в лазарете она каждый день давала мне уроки в библиотеке бегинажа.
Она тихо входила в наш тесный мирок, и я ее охотно принимал.
Я представления не имел о том, что такое женщины. Меня предостерегали против них, как и всякого монаха, однако Матильда обучала меня мудреному языку, позволявшему их понять. У нее был свой словарь и свои интонации. Ее грамматика была свободной и запоминалась легко. Я думал, что, если бы мне нужно было ее записать, слова на пергаменте вставали бы на свое место, и огоньки, заставлявшие их плясать, сами собой затухали бы. Иногда мне казалось, что на языке женщин говорит все на свете. Красоты природы обладали собственным голосом. Без всяких грамматических упражнений и домашних заданий. Чтобы их понять, достаточно было ими любоваться. И я старательно этим занимался. Изучение немецкого языка страдало от такой конкуренции. Экхарт сердился, однако я не хотел продвигаться слишком быстро и вечный язык приносить в жертву языку смертному. Так что с каждым днем я проявлял все большую медлительность, чтобы продлить уроки с Матильдой и научиться чувствовать то, что не поможет усвоить ни один учитель.
У Экхарта сложились с ней особые отношения. Он терпеливо слушал ее, позволяя ей некоторую вольность. Матильду, казалось, не смущало высокое положение и известность учителя. Она не довольствовалась тем, чтобы просто соглашаться, но спорила с ним, как с равным. Экхарта это забавляло, ему нравилась ее компания. Он говорил, что ей следовало бы вместо него участвовать в дебатах в Сорбонне, и он благодарен Богу, что ему не пришлось быть ее противником.
Она тоже порой приходила в состояние экстаза. Экхарт предостерегал ее против этого. Матильда заявляла, что таким образом он предостерегает ее против Господа. Он давал ей возможность высказаться и не пытался переспорить. На самом деле ему нравилось, когда его побеждали.
По мнению Экхарта, созерцание Бога, в состоянии экстаза казавшееся высшим блаженством, не было венцом духовного пути. Несколько раз я видел, как он порицал мистические заблуждения, когда сестры в бегинажах или монастырях объявляли о слиянии с Богом.
Он неодобрительно качал головой.
– Это не божественный опыт, – повторял он.
Во время истинного слияния, говорил он, нельзя увидеть Бога, ибо исчезает пространство, отделяющее его от человека. Тем сестрам, которые расспрашивали его об этом, он отвечал, что невозможно соединиться с Богом и при этом созерцать его.
– Видения превращают нас в зрителей, мы продолжаем быть созданиями, стоящими перед Богом. Не созерцания следует нам искать, но полного растворения себя. Чтобы уже не быть созданием, не быть ничем иным, как Им самим в Нем самом.
Матильда заявляла, что к полному растворению ведет любовь.
– Любовь не выходит за пределы созерцания, – возражал Экхарт. – Это уже очень высокое воспарение, но есть и следующая ступень, которая достигается только познанием Бога.
– А как приблизиться к этому познанию? – спрашивала Матильда.
– Посредством отрешенности. Избавлением от одежд земного создания. Это познание достигается при помощи обнажения и пустоты. Оно заключается не в том, чтобы наполнить разум знанием, как во время учебы, а наоборот, опустошить его, изгнать из него всякую мысль. Если бы Господь был небесным дождем, как Он мог бы наполнить колодец, в котором воды уже до краев? Для того чтобы Бог пришел, нужно освободить Ему место. Бог не живет в творении, и, если хочешь, чтобы Он пришел, стань пустыней. В этом и заключается духовность.
По дороге в Дамаск Господь явился Павлу в таком ярком сиянии, что тот упал на землю и на три дня ослеп. “С открытыми глазами ничего не видел” – говорится в Писании[22]. Тем не менее, когда Павел ничего не видит… он видит Господа.
Матильда не верила в путь отрешенности. Он представлялся ей слишком крутым и обрывистым. Никто не мог по нему пройти, он требовал сверхчеловеческих усилий.
– Все твое существо должно превратиться в ничто, – говорил Экхарт.
Но кто способен превратиться в ничто?
Когда Матильда уставала, она отвечала на вопросы стихами. Я вспоминаю, какими огненными образами они были наполнены. Когда она говорила о Боге, то использовала слова, которые до сих пор эхом отзываются во всех обителях бегинок. Она называла это “долгим желанием”.
