Однажды вечером Матильда запела.
Мы уже спали. Одна из сестер разбудила нас и, освещая путь свечой, проводила к дортуару сестер.
Выражение настоятельницы оказалось удивительно точным. Пение Матильды было небесным. Лучшего определения никто не сумел бы дать. Ее голос обволакивал, словно запах ладана в храме. Она призывала ангелов.
Она лежала в кровати в почти бессознательном состоянии, отвернувшись от нас, ее лицо было скрыто во тьме, на затылке виднелись короткие светлые волосы. Рубашка была распахнута, грудь обнажена. Я подошел и хотел из уважения к целомудрию прикрыть ее, но учитель мне отсоветовал. Он молча усадил меня рядом с собой, и мы стали слушать пение в темной комнате, созерцая ее сияющую наготу, которая не порождала никаких нескромных мыслей. Белизна ее кожи и линии тела были просты и естественно сочетались с голосом, таким же гармоничным и нежным. Тогда учитель произнес такие слова:
– Смотри, на нее как будто снизошел Бог.
Я уже не думал о наготе Матильды. Она казалась мне бесполым созданием, и это ощущение испытывал не я один, потому что стоящих рядом бегинок, обычно крайне щепетильных в вопросах целомудрия, это тоже не беспокоило. Пение окутывало ее покровом благодати, и сквозь него не могли проникнуть нечистые помыслы. Я, молодой послушник, чувствительный к красоте любой женщины, с которой встречался взглядом, и боровшийся со всеми возможными соблазнами в этом маленьком мире, где меня задевали подолы женских платьев, – я не желал Матильду, или, по крайней мере, не желал плотского обладания ею, и дьявол, отложив свой трезубец, тоже слушал хрустальное пение.
Экхарт в разговорах со мной часто возвращался к той ночи, к небесному пению и наготе Матильды:
– Видишь, как ярко проявляется чистота, когда сброшены покровы с вещей.
Гийом прервал рассказ.
– Я, наверное, утомил тебя старыми историями?
Антонен не устал. Напротив, пение бегинки заставило его сердце трепетать; он представлял себе, как собравшийся вокруг нее хор ангелов подхватывает ее песнь. На Верфёй опускалась ночь. Ризничий зажег свечи в зале капитула и расставил их рядом со столиком, за которым сидел молодой монах. Вокруг тонкого пергамента колебался ореол света. Воспоминания приора лились сами собой. Он говорил с Антоненом, как со своим отражением в том же возрасте, и его память завладевала памятью юноши.
Ризничий окутал плечи приора своей накидкой и по его просьбе принес книгу с записями проповедей учителя. Гийом осторожно ее открыл и вытащил лежавшую между страниц деревянную закладку в форме меча.
Она сохранилась со времен Экхарта.
– В ту пору в бегинаже я коротал свободное время, вырезая из ненужных кусков дерева закладки, и дарил их сестрам. Эту я сделал для Экхарта. Он говорил мне, что этот меч символизирует то, чем должна быть проповедь, – сражением, в котором оружие не наносит ран.
Закладка дрожала в руке Гийома, и он положил ее на место.
