Экхарт без устали слушал Матильду.
Я присутствовал при их беседах, не всегда улавливая, о чем они говорят. Их мысли были слишком возвышенными для меня, они слишком тесно переплетались друг с другом, чтобы мне нашлось в них место. Но я любил их слушать.
По просьбе Матильды Экхарт подробнее излагал свои мысли, она требовала разъяснять затронутые в его проповедях темы. Можно было подумать, что она готовит его к столкновениям с противником, когда ему придется защищать свои позиции. В самые трудные времена, которые нам предстояло пережить в Авиньоне, ее помощь оказалась бесценной.
Матильда говорила с Экхартом только о любви, чувствуя, что для учителя в ней есть нечто непостижимое. Однажды она захотела получить у него ответы на два вопроса, которые никто никогда не посмел ему задать.
– Вы познали любовь?
Экхарт без колебаний ответил:
– Да, я познал любовь к Господу.
– Я говорю о любви к женщине.
– Нет, – сказал Экхарт.
Матильда без малейшего смущения продолжала:
– А божественный опыт?
Экхарт так и не ответил. Его молчание меня смутило. Он вкладывал столько страсти в свои проповеди, пролагая путь к отрешенности и взывая к небытию, благодаря которому человек обретал Бога в себе. В его словах чувствовался возвышенный восторг, а поразительные рассуждения исходили из самого сердца… Какие еще требовались доказательства? Ни один человек не смог бы высказать такое вслух, если бы сам не пережил опыт слияния с Богом. Но Экхарт никогда не отвечал определенно на этот вопрос ни суду инквизиции, ни мне.
В этот миг я почувствовал, что Матильда на самом деле поселилась в его сердце. И поскольку для человека, стремившегося лишь к тому, чтобы в нем не осталось ни единого чувства, это был мучительный процесс, на лице учителя появилось страдальческое выражение. Пустоту, которую он призывал в свою душу, внезапно разрушила женщина, просто заполнив ее собой. Он сознавал, что понадобится сверхчеловеческая духовная сила, чтобы изгнать ее оттуда. И возможно, в тот момент он не верил, что способен на это.
С того дня он смотрел на нее по‐другому. Не думаю, что он желал ее, ни в те дни, ни еще когда‐либо. Не в плотском смысле. Он сумел бы погасить такого рода желание. Но Матильда стала единственным существом, нашедшим крошечную брешь человеческой теплоты, которая осталась открытой в его беспокойной душе. И устремилась в нее.
Экхарт никогда не задавал окружавшим его людям личных вопросов.
Кроме секрета нашего с ним пляшущего письма, он ничего не знал обо мне. Он не расспрашивал меня о детстве, о родителях, о прошлых бедах и радостях, как будто моя жизнь имела смысл только в настоящем. В его настоящем.
А я, со своей стороны, разве я что‐нибудь знал о детстве Экхарта? Он был родом из Тюрингии, из бедной дворянской семьи, которая, не имея собственных земель, служила аристократам и управляла их имениями. Он не жил в роскоши, но и не знал нужды. Однако должность управляющего не отвечала его честолюбию. Подростком он поступил в монастырь в Эрфурте, выбрав орден доминиканцев: он хотел проповедовать и стать учителем-богословом, как Фома Аквинский. Примерно так он вкратце описывал свою жизнь. Поверхностно. Как он прожил ее, узнать было невозможно.
Во время нашего дружеского путешествия в Страсбург он поделился со мной единственным воспоминанием о своем детстве: о том, какой прием при поступлении в монастырь Эрфурта ему оказал брат, отвечавший за послушников. Никакой другой истории я от него так и не дождался.
Когда Экхарт попросил проводить его в часовню для благодарственной молитвы, монах отвел его в нужник, потому что ему прежде всего следовало знать, что “человек появляется на свет среди испражнений и мочи”.
Часовни были потом.
