Этьен не любил балы. Он не особенно хорошо танцевал и не был дамским угодником. Он больше зубоскальничал, чем любезничал, и отвечал на жеманства дам нарочитой грубостью, которой пытался маскировать неловкость. А я любил женщин и, кажется, тоже нравился им - во всяком случае ни одна их тех, кого я пригласил танцевать на том балу, не отказала мне. Элишка была моей пятой или шестой партнёршей по менуэту; остаток вечера я провёл с ней, оттеснив всех прочих её ухажёров. Ей нравилось это, я видел; я всё ещё помню, как блестели её глаза, когда она на меня смотрела. Она тоже впервые вышла в свет, ей было всего пятнадцать, и её опекун проявил снисходительность, полагая, что уже через день она забудет юного офицера, с которым танцевала весь вечер. То же мне сказал и Этьен наутро, за что я дал ему по зубам, но это было назавтра, а в тот вечер я совершенно потерял голову. Пару раз, кружась в танце, я ронял взгляд на него, мрачно улыбавшегося мне из угла, который он почти не покидал. А потом, уже под утро, я увидел его в танце с женщиной лет тридцати, роскошной, жгучей брюнеткой в смело оголённом платье. Этьен сжимал её талию с силой и уверенностью, которые меня поразили; тогда я впервые подумал, что он, вероятно, куда как более опытен в любовных делах, чем я сам. Он поймал мой взгляд и ухмыльнулся во весь рот. Я ответил ему; я был в полном восторге от вечера и совершенно одурел от счастья, уже представляя, как сразу же после выпуска явлюсь к опекуну Элишки и попрошу её руки. Когда танец кончился, я внезапно почувствовал накопившуюся в зале за многочасовой бал духоту и вышел на балкон вдохнуть ночного воздуха. Едва ступив за порог, я увидел Этьена: он стоял, облокотясь на балюстраду, и смотрел на меня. "Ну ты и бабник! - сказал он, хитро блестя глазами. - Совсем свёл девчонку с ума, она при всех готова подол задрать". Это была далеко не самая грубая из его привычных шуток, но в тот раз она меня неприятно резанула. Тем не менее я улыбнулся в ответ и сказал: "С тобой всё равно не сравнюсь - ты себе, часом, не императорскую ли фаворитку отхватил?" "Может быть, - рассеянно сказал он. - Но мне нужна не она". Потом схватил меня за руку, потянул к себе и накрыл ладонью мой пах. Была ночь, когда дозволялось всё, первая ночь, когда мы чувствовали себя по-настоящему взрослыми. Конечно, мы выпили, и немало. Я с протестом отстранился было, но моя плоть уже откликнулась на его прикосновение - должно быть, от того, что весь вечер рядом со мной была девушка, прекраснее которой я не мог вообразить, но пока что не допускал и мысли о том, чтобы обладать ею, как мужчина может обладать женщиной. Так я объяснил себе это, поэтому когда Этьен преодолел мой слабый протест и притянул меня к себе снова, я не стал отступать. Он затолкал меня в угол балкона, где нас не могли увидеть из зала, и принялся жестко и сосредоточенно мять мой член сквозь штаны, а я только стонал, прижавшись спиной к холодной стене и запрокинув голову. Должно быть, слишком громко стонал, потому что Этьен накрыл мне рот ладонью, и у меня перехватило дыхание от того, какой горячей и шершавой была эта рука, прижавшаяся к моим губам. Кажется, я поцеловал тогда эту ладонь; не помню. Я правда был пьян, а от вина, от ночного ли воздуха или от чего-то ещё - не так уж и важно.
И всё было в точности как три года назад - быстро и молча, только на этот раз член Этьена не прикасался ко мне. Он довёл меня до экстаза и отпустил, не обронив ни слова, а потом отвернулся и ушёл, оставив меня одного на балконе, переводить дыхание и приходить в себя. Наутро, когда мы вернулись в казармы, я рассказывал ему про Элишку, мы болтали, как ни в чём не бывало, и я снова позволил себе притвориться, будто ничего не случилось, однако теперь всё было иначе. Я дал себе слово, что это не повторится. Всё это было мерзко, преступно, унизительно, я это знал и тихо ненавидел себя за то, что оба раза позволили этому произойти. Но больше нет, сказал я себе. Больше никогда. Через месяц мы закончили школу, и вскоре расстались. Я никогда больше не встречал мужчин, которые вызывали бы во мне интерес или проявляли его ко мне сами, и в то же время имел достаточно много женщин, потому эти два странные эпизода из ранней юности быстро забылись...
Может быть, слишком быстро.
Теперь, вспоминая их и сопоставляя с тем, что случилось в тот день, когда руванские наёмники привезли меня в замок Журдан, я чувствовал нечто странное, нечто, что приводило меня в полное смятение.
Ни в то утро на холме, ни ночью на балконе Этьен не целовал меня. Может, поэтому я так легко смог притвориться, будто ничего не произошло. В конце концов, в то время у нас, запертых в строгом пансионе, мало отличавшемся от монастыря, у нас, молодых и рьяных, вставало даже на фонарный столб. Тело - это всего лишь тело.
Но когда сильные руки обнимают тебя не только со страстью, но и с нежностью, когда чужой рот накрывает губы - это не просто тело. Это что-то другое. Что-то ещё.
