Но больше всего меня удивило даже не резкая смена жилищный условий, а широкая бадья, которую внесли двое стражников, зашедших в камеру за мной следом. Третий тащил вёдра с водой, над которой густо клубился пар. Мне коротко велели провести гигиеническую процедуру. Ещё вчера это было пределом моих мечтаний, но сейчас подчиниться - значило показать слабину. Несколько мгновений я мучительно колебался между гордостью и здравым рассудком, потом привычка к чистоплотности превозмогла принципиальность. Игнорируя присутствие солдат, я сбросил лохмотья, в которые превратилась моя одежда, и влез в горячую воду, ожёгшую моё израненное, измученное тело. По затёкшим членам стало разливаться тепло, и я ощутил тупое, животное наслаждение от простой радости - смыть с себя усталость, грязь и кровь. Мне было трудно двигаться, каждое движение причиняло боль, и я не мог даже сам подливать себе воды, так что с этим заданием справлялся один из моих молчаливых сторожей. Я медленно и механически тёр свою кожу, сдирая её чуть ли не до крови. Нет, я не думал о том, чтобы отмыться; я вообще ни о чём не думал. Просто впервые за много дней я ощущал что-то, что можно было назвать приятным чувством, и не спеша смаковал его, не зная, как скоро мне снова представится такая возможность.
От горячей воды и запоздалого расслабления меня разморило, и я, кажется, задремал, лёжа в бадье, потому что внезапно получил лёгкий, но ощутимый удар по щеке и услышав приказ встать и отереться. Я выполнил его, не задумавшись - я солдат и привык выполнять приказы. Потянувшись за моими лохмотьями, я обнаружил, что они пропали - а вместо них поверх постели лежит свежая сорочка и штаны. Размер был мой, и я влез в них, не особенно задумываясь над их происхождением. Может быть, это тряпьё с барского плеча моего друга Этьена. От той мысли меня передёрнуло, и я с трудом заставил себя закончить шнуровать воротник.
Мои стражи ушли, унеся ванну и заперев дверь - как и прежде, на два засова. Правда, на сей раз окошко в ней оставили открытым, и мою камеру освещал хоть и тусклый, но свет. Я заметил, что на столе что-то лежит. Придвинувшись ближе, я ощупью исследовал предметы. Деревянный гребень, зеркало...
И бритва.
Я взял её со стола и ощупал в темноте. Так и есть: бритвенный прибор, не особенно остро заточенный, но вполне подходящий для того, чтобы перерезать глотку Этьену, когда он явится... или себе. Последняя мысль вызвала приступ острого, болезненно-яркого восторга, мгновенно сменившегося неуверенностью и страхом. Зачем он приказал дать мне бритву? Неужели не понимает, как близок я к тому, чтобы полоснуть ею по собственной шее? Или... или, может, он именно это и предлагает мне сделать? Может, таково его представление о милосердии? Смотри, Леон, я вовсе не такой уж подлец, как ты возомнил, я даю тебе выбор: ты можешь закончить всё это немедленно. Освободиться... Я провёл по лезвию большим пальцем, надавил сильнее, ещё сильнее, резче, почувствовал наконец боль и остановился. Нет, Этьен. Слишком просто бы это было, слишком легко для тебя. Я не уйду. Я буду ждать, когда ты придёшь, чтобы посмотреть тебе в глаза. Поболтать с тобой, мой старый верный друг. Ты бы этого, возможно, и не хотел, но придётся.
Я сказал тебе, что не сдамся легко.
Я отложил бритву на стол и взял зеркало. Первой моей мыслью было разбить его и использовать осколок для самоубийства, а потом я вспомнил, что всё куда проще и готовое оружие лежит в полуфуте от меня. Я поднял зеркало и повернулся к свету. С тусклой поверхности на меня смотрело лицо, знакомое и незнакомое одновременно. Бескровные губы, глубоко запавшие глаза, заострившиеся черты и тёмная тень щетины на ввалившихся щеках. Я поднял руку и рассеянно оправил взлохмаченные, спутанные волосы, падавшие на лоб. Отражение повторило мой жест, и только тогда я понял, что это лицо - моё. И мысль эта снова вызвала во мне не отчаяние, а злость. Дьявол, как он мог довести меня до такого состояние за какие-то две или три недели?! Да увидь меня сейчас капитан Ольендо, в острог загремел бы за неуставной вид! Я схватил лежащий на столе гребень и принялся с остервенением драть им влажные после мытья волосы, безжалостно выдирая сбившиеся колтуны. Закончив, я взялся за бритву. Горячей воды мне не оставили, но на столе стоял кувшин с холодной, питьевой - ну что ж, обойдёмся и этим. Чертовски неудобно бриться одной рукой в полутьме, я чертыхался и несколько раз порезался, но ни разу моя рука не дрогнула, не задержалась на пульсировавшей на горле жилке. Ну, вот, мрачно сказал я себе, закончив и снова повернув зеркало к свету. Теперь, лейтенант Сильване, вы снова похожи на цивилизованного человека. Отощавшего, измученного и подвергнутого пыткам, но цивилизованного. Который тем и отличается от дикаря, что никогда не забывает о том, что делает его человеком.
