Никто не задавал мне никаких вопросов. Никто ничего не требовал. Я пытался сопротивляться, спрашивал, что им нужно и где их хозяин - но меня будто не слышали, а может, и впрямь не слышали - не зря ведь многие палачи глухонемые. Меня втолкнули в тесную, но по сравнению с моей камерой довольно большую комнату с высоким потолком. Комната была заставлена станками и приспособлениями, от одного вида которого делалось дурно. По-прежнему ни слова не говоря, стражники подтащили меня к какой-то деревянной доске, забросили на неё, задрали мне руки над головой и, как и ноги, намертво прикрутили ремнями. Я не мог шевельнуться и видел только палача, подошедшего ближе и деловито повязывавшего передник, абсурдно напомнивший мне передник старого Пеппино из таверны "Три жёлудя". Я вдруг понял, что это за доска, на которой я лежу.
Это была дыба.
Стыдно говорить об этом, но, кажется, я закричал ещё до того, как рука в перчатке из сыромятной кожи легла на рычаг, и безжалостная сила потащила мои руки в одну сторону, а ноги - в другую. Я понял, что со мной будет, и кричал от ужаса, от ярости, от неверия.
Этьен, Этьен, дьявол тебя возьми, о боже, за что же ты со мной так?
Вспоминать тот день или ночь, или день, превратившийся в ночь, и поныне невыносимо, да я и не особенно хорошо его помню. Позже я понял, что палач меня щадил, насколько вообще способны на это палачи. Он не ставил рычаг дыбы дальше, чем на вторую отметку, не держал мою голову под водой дольше, чем могли выдержать сосуды у меня в носу, а когда забил мою шею и руки в колодки и порол меня, вставил мне в рот деревяшку, чтобы я не откусил себе язык. Порол он тоже не сильно, больше по ногам и ягодицам, чем по спине, и не нанёс никакого непоправимого ущерба. Он просто мучил меня, неторопливо, старательно и немного скучающе, как человек, выполняющий привычную работу, давно превратившуюся в рутину. Похоже, ему велели преподать мне урок терпения и смирения, и вынужден признать, что это ему вполне удалось, потому что когда первый шок и первый ужас прошли, когда я понял, что он не собирается калечить меня, а только хочет заставить страдать, я сцепил зубы и поклялся себе, что больше крика он из меня не вырвет. И я почти сдержал слово - почти, потому что иногда, от особенно резких ударов и сильной боли, крик всё-таки вырывался, но я душил его в себе, превращая то в стон, то в хрип. И - дико, но я почти уверен в этом - временами в тускло поблескивавших глазах палача мне чудилось некое одобрение. Я был, похоже, хорошей, правильной жертвой. Я был тонко настроенной арфой в его умелых руках.
Не знаю, когда именно пришёл Этьен. Помню, что открыл глаза после очередной растяжки на дыбе, довольно терпимой, потому что после нескольких часов беспрерывной пытки к боли я уже почти привык и научился отличать выносимое от невыносимого, - и увидел его. Он стоял у двери, такой чистый, такой свежий, гладковыбритый, в тщательно отутюженной сорочке, но лицо у него было такое, словно это его, а не меня, растягивали на дыбе. Мне показалось это таким смешным, что я, не удержавшись, коротко хохотнул сумасшедше радостным смехом, который тут же оборвался, потому что палач перевёл рычаг дыбы на третью позицию. Он сделал это в первый раз, в первый раз пронзил меня такой сильной болью, и я, не ожидавший её, закричал, ослепнув от алого марева, густым туманом колыхавшегося в пыточной. Это было моё марево, мой страх, моя боль, я истекал ими, так сильно, что чувствовал, словно чужие.
- Ты... - хрипло выдавил я, когда боль ослабла. Этьен стоял неподвижно, скрестив руки на груди, и не сводил с меня расширенных, совершенно чёрных глаз. - Давненько... не виде...
Четвёртая позиция рычага - и я, не договорив, снова сорвался на крик. Боже, как мне было больно! Как я устал об этой боли, как хотел, чтобы она прекратилась! Не потому ли он и пришёл, что хочет услышать, как я буду умолять его забрать меня отсюда? Ты опоздал, Этьен - эту стадию я прошёл часа два назад, когда умолял о жалости твоего слугу, но он, похоже, не услышал меня. Не услышишь и ты.
Снова третья позиция рычага. И снова четвёртая. Это уже знакомая мера боли. Я не кричал, только скрежетал зубами, стирая их в крошку.
- Это может закончиться в любой миг, Леон, - тихий, но болезненно внятный в душной тишине камеры голос Этьена.
Палач придержал рычаг, давая мне возможность ответить. Я посипел немного, выравнивая дыхание, потом выдохнул:
- Нет. Не может.
Пятая позиция! Пятый круг ада, пятая грань, за которую я упал, проламывая её собственным истерзанным телом. Казалось, что в руках и ногах, в животе и спине у меня что-то натягивается до предела, до грани возможного и вот-вот порвётся. А если он правда меня искалечит? Что будет толку тогда от меня, убогого, моему императору? А Элишка? Что она скажет, увидев меня - такого?..
Лучше уж тогда ей вовсе меня никогда не увидеть, думаю я и сжимаю зубы так крепко, что изо рта вырывается хрип. Боже, Этьен.. Этьен... почему? Война войной, но ведь когда-то мы были с тобой так дружны...
