- Хватит, - голос всё такой же тихий, но не столь ровный как прежде, далёкий, как сон, как моя жизнь вне этих стен. - Хватит, я сказал! Сними его.
Я лежал на доске, растянутый, и ждал новой боли, смутно гадая, смогу ли её выдержать - и что будет со мной, если вдруг не смогу. Но время шло, а боли не было. Я не сразу понял, что мои руки и ноги больше ничто не держит - я их чувствовал не своими, а чужими, досадными, вечно ноющими деревяшками, и испытал лёгкое удивление, когда кто-то другой опустил их вместо меня, слегка сгибая. Палач поставил меня на ноги, и я тут же осел на пол - кажется, я совершенно забыл, как ходить или хотя бы стоять. На всё тело навалилась страшная усталость, мне хотелось оттолкнуть руки, стащившие меня вниз, чтобы они позволили мне снова лечь на эту доску и полежать, просто полежать немного. Больше я ничего не хотел.
Кто-то взял в ладони моё лицо.
- Прекрати. Прекрати это, слышишь? Перестань себя мучить. Ты же знаешь, что я не позволю ни покалечить тебя, ни убить. Тебе просто будет плохо... и... Леон... Леон! Чёрт тебя возьми! Эй, воды, живо!..
Я очнулся от того, что кто-то нёс меня коридором. Нёс на руках, как ребёнка, и я устало припал головой к плечу человека, которому принадлежали эти сильные руки, вырвавшие меня из ада. Потом смутно мелькнула мысль, что я не должен делать этого, но почему, я так и не смог понять. Думать было трудно, нет, думать было
Но поспать мне не дали. Знакомо заскрежетала дверь, и меня положили на пол - на знакомый уже тюфяк. После доски на дыбе он показался мне королевским ложем. Всё закончилось, осознал я, всё закончилось. Я всё выдержал. Я не кричал. Или кричал? Я не мог вспомнить. Теперь мне хотелось - и разве я поверил бы в это ещё вчера? - чтобы меня оставили одного, просто оставили одного и дали отдохнуть. Но нет, человек, который принёс меня обратно в мою камеру, встал на колени рядом со мной. Его ладонь шарила по моему лицу, мокрому от пота, ерошила влажные волосы, проводила по закрытым глазам, по губам. И я не мог даже поднять руку, чтобы оттолкнуть его.
- Ты всё такой же упрямый. Словно чёрт. Такой наивный и такой упрямый. Меня всегда это сводило с ума. Ну зачем ты заставляешь меня это делать, дьявол тебя возьми?!
- Не... делай, - заплетающимся языком прошептал я, не открывая глаз. - Убери... руки...
Но он не убрал руки - они уже шарили по моему телу, по свежим ранам от плети и разрывам на сгибах локтей и колен, вытирали кровь, капавшую у меня из носа. Каждое прикосновение приносило мне такую же боль, как прикосновение палача, и в то же время именно в тот миг я ясно понял, что истерзан гораздо меньше, чем думал. На свете много боли, очень много, куда больше, чем способен понять такой изнеженный, привилегированный дворянчик, как я. Должно быть, палачу, забавлявшемуся со мной, всё это казалось детскими играми...
На рычаге дыбы - двенадцать делений.
- Я должен был бы тебя разорвать. В клочья порвать, слышишь? Чтобы ты был готов на что угодно, лишь бы это закончилось. Бросить тебя здесь ещё на две недели, потом, как только ты оклемаешься - снова отдать палачу. И так раз за разом, когда ты меньше всего будешь готов, когда привыкнешь ждать и бояться боли и понадеешься, что больше её не будет. Я делал это... со многими, Леон. В Аленсии и Руване... Но с тобой не могу. Проклятье, с тобой не могу... я не могу смотреть...
Я не видел его лица, и не был уверен, что это Этьен. Этьен никогда не говорил таким хриплым, таким срывающимся голосом. Он никогда не проявлял, да и не испытывал отчаяния. Он циник, скептик и зубоскал, мой старый друг Этьен Эрдайра, ничто на свете не заставит его просить прощения.
- Я думал о тебе. Я всё время думаю о тебе, прежде, пока ты был в Сиане, и теперь. Всегда, Леон. Кроме тебя, я никого никогда не любил.
Я брежу, понял я наконец с некоторым облегчением. Ну конечно, брежу. Да и немудрено, после всего, что со мной случилось. Всё это просто бред. Просто тяжёлый, душный, медленный сон.
И я верил в это, правда верил до тех пор, пока он не накрыл ладонью мой пах и меня не ожгло знакомым, ясным, незамутнённым чувством, которое я уже испытывал раньше - наяву.
Несмотря на мучительную слабость, я попытался оттолкнуть его. Я даже его ударил - смехотворная попытка, даже если бы удар пришёлся в цель. Он без труда перехватил и отвёл мою руку, не грубо, почти бережно, словно я был хрупкой стеклянной куклой и он боялся, что я разобьюсь. Я тоже этого боялся. Не верил и боялся - смешение чувств, уже успевшее стать привычным и ничего хорошего мне, как показал горький опыт, не сулившее.
И всё же в этот раз я был совершенно уверен, что он не сделает это. Не посмеет, не сможет. Он мог захватить меня, пытать темнотой и одиночеством, неизвестностью, дьявольскими машинами палача, но сделать ЭТО со мной, поломанным, обессиленным, беззащитным, он не мог. Он не мог...
Он стянул с меня штаны, задрал мои ноги к голове и изнасиловал меня.
