Этого я тоже почти не помню. Только то, как его пальцы, всё такие же сильные, сжимали мои запястья, и мне казалось, что нам снова двенадцать лет и мы на холме, лежим в траве, он подмял меня и трётся об мою плоть своей плотью, и это хорошо, преступно и так хорошо... Но только здесь не было травы, был запах дерьма и крови, и не было хорошо, было больно, отвратительно, страшно. Страшно от того, что тот, кого я вплоть до этой ночи подсознательно продолжал звать своим другом, смог сделать со мной такое, когда я был в полной его физической власти и даже сопротивляться толком не мог. Он просто оттрахал меня, как шлюху, как труп, выловленный из реки - труп и тот отзывался бы больше на его дикую похоть, на его неуклюжие ласки. Он целовал меня, ласкал искусанные губы, скользил пальцами по исполосованному плетью телу. Наверное, он вправду верил, что делает мне приятно. Я лежал, как бревно, и, кажется, потерял сознание намного раньше, чем всё закончилось - не уверен, что он вообще это заметил. Когда я очнулся, его уже не было, я снова лежал один, в темноте и одиночестве, казавшимися теперь благословением. Какое-то время я не двигался, лёжа на боку и утешая себя мыслью, что всё это был ночной кошмар. А потом шевельнулся, и боль, резанувшая задний проход, развеяла все мои надежды. Она была совсем слабой, эта боль, в сравнении с той, которая терзала всё моё тело, но от неё мне было хуже в тысячу раз, чем от любых пыток. Это была самая худшая пытка. Это и белый дым, наполнявший мою камеру - дым, который исходил от кожи Этьена и всё ещё не развеялся.
"Кроме тебя, я никого никогда не любил".
Я засмеялся. Тихо, очень тихо, смех был больше похож на всхлип, но всхлипом так и не стал, и не стихал, пока я нащупывал свои смятые и отброшенные в сторону штаны - последнее и самое неоспоримое доказательство того, что всё это действительно происходит со мной.
Раньше, до этой ночи, я много думал об Элишке. Думал всё время, если только не проклинал одиночество и темноту.
Те, кто видели нас вместе, говорили, что мы похожи, словно брат и сестра. У обоих русые волосы и зелёные глаза - у неё чуть светлее, чем у меня, и даже черты лица чем-то похожи, разумеется, со скидкой на пол. Может, поэтому в первый же миг, когда я увидел её в бальном зале замка Киндар, лицо её показалось мне таким знакомым и родным. Мне чудилось тогда, что я знал её всю жизнь, просто почему-то мы очень долго не виделись. Позже она призналась, что и у неё возникло похожее ощущение. Долгие недели, проведённые мной в подземелье Журдана, я сидел на холодном полу, оперевшись спиной о стену, и, глядя перед собой во тьму широко раскрытыми глазами, видел её лицо. Не так, как мог бы видеть, если бы она была рядом или хотя бы поблизости, но почти зримо, почти ощутимо. Я представлял её лицо и мысленно проводил по нему пальцами, представляя, как обниму её и зароюсь губами в соломенные пряди её волос.
Теперь мне было отказано и в этом.
Грязь, всюду только гнусная, отвратительная грязь. Я был отвратителен, обезображен, осквернён. Никогда больше не смогу я обнять мою Элишку, никогда не прижмусь своим обнажённым телом к её телу, потому что тогда то, что случилось со мной, запачкает и её. Я не имею права, не могу, не хочу передавать ей хоть каплю этого позора, этого оскорбления.
Будь ты проклят, Этьен Эрдайра.
Я не знаю, задумывал ли он это с самого начала или в самом деле испугался, что палач потрепал меня слишком сильно, но на следующее утро за мной снова пришли. Я встретил конвоиров равнодушно - если во мне где-то глубоко и жил страх перед пыточной камерой, то после того, что сделал Этьен, это было не самым худшим, что я мог себе представить. Но повели меня не вниз по лестнице, а вверх - на второй уровень тюрьмы. Там было просторнее, светлее и легче дышалось - странно, как быстро начинаешь замечать и ценить подобные вещи, всего какие-то две недели погнив в яме. Камера, в которую меня завели, в сравнении с прежней была просто императорскими хоромами - вчетверо больше, с высоким потолком и даже с мебелью: в углу стояла кровать на железном каркасе, с одеялом и подушкой, рядом с кроватью - небольшой стол, у стола - стул с высокой спинкой, в углу аккуратный нужник. Вполне терпимая жилая комната. Вот только окон в ней, как и в прежней камере, не было, и дверь с виду казалась такой же крепкой и глухой, как и все двери в подземных темницах Журдана.
