Но он знал, что делает. Он делал приятно. Он делал мне хорошо. Он заставлял меня вспомнить, что я когда-то, вечность назад, ощутил в этих самых руках.
Лучше бы он снова меня изнасиловал.
Человек - это всего лишь тело. Можно уйти из своего тела и притвориться, что оно не твоё, когда его мучают боль и позор - но гораздо труднее сделать это, когда телу приятно. И потому принять это удовольствие, этот экстаз - куда тяжелее, чем принять и выдержать всё остальное. Сломать болью трудно, это долгий и тернистый путь. Сломать наслаждением очень легко.
И откуда он это знал?
- Ты будешь ждать меня каждый день, - услышал я голос Этьена, после того, как бурно, длительно, мучительно излился, что было почти болезненно после долгого воздержания. - Я буду приходить и делать с тобой всё, что захочу, и всё, чего хочешь ты сам. Если будешь противиться, я всегда найду способ тебя заставить. Мы на одной стороне, Леон. Нет больше других сторон, только эта.
Я не ответил - не мог, да и нечего было ответить мне, дрожащему от экстаза, связанному, забрызганному собственным семенем. Он слез с меня и ушёл. Через минуту вошёл стражник и отвязал меня, потом мне принесли воды и позволили вымыться. Я двигался словно пьяный. Я, кажется, никогда не кончал так сильно. Член у меня опал и почти тут же встал снова, он болел так, что к нему было мучительно прикасаться. Когда охранник ушёл, я сел на кровать и быстро подрочил, и только второй оргазм принёс мне какое-то облегчение. После этого я повалился на кровать, жалея только об одном: что не перерезал себе горло, пока мог.
Этьен не солгал. С тех пор он исправно навещал меня. Каждый день.
И делал всё, что хотел.
Сперва я отказывался подчиняться ему. Это было глупостью, ребячеством, бессмысленным упрямством - я понимал это, и всё равно не хотел ему сдаваться, отгоняя мысль о том, что я уже и так сдался ему с потрохами, когда кончил в его руках. Этьен был со мной терпелив. Прежде себя он посылал стражников; они привязывали меня к кровати, как ягнёнка на заклание, и Этьен выходил и заставал меня уже вполне готовым к нашему содержательному общению. Он ласкал моё тело, доводил до оргазма, снова ласкал, и так раз за разом. Я проклинал его, оскорблял, кажется, даже умолял прекратить, но он обращал на это не больше внимания, чем палач, которому он меня когда-то отдал. И за всё это время он ни разу не вытащил из штанов собственный член и не дал разрядки собственному желанию. Он уходил, а мне в голову лезли мысли о том, как сейчас он отходит по коридору десять шагов, приваливается плечом к спине и дрочит, мучительно, яростно, проклиная меня так же, как я проклинал его. Я думал об этом, и у меня снова вставало. Дни сливались с ночами - он мог прийти когда угодно, ему ничто не стоило ворваться посреди ночи, вырвав меня из беспокойного урывочного сна, - и всё было одно и то же: дикая карусель ощущений, в которых было не больше смысла, чем дозволенности.
И белый дым, и зелёные сполохи, и пурпурное марево, извилистой волной проплывавшее под потолком. Не знаю, были ли это бешеные, неконтролируемые проявления моего "боевого взора", перед которым постоянно была страсть Этьена и моя собственная невольная отзывчивость - или обычные галлюцинации. У меня пропал аппетит, я почти не спал, потерял счёт времени. Я только кончал, дремал и ненавидел Этьена. Это теперь была вся моя жизнь.
Не помню, когда я сломался и стал думать об Элишке. За эти мысли я ненавидел себя гораздо больше, чем его; они делали меня таким же мерзавцем и осквернителем, ставили с ним на одну доску. Но я малодушно использовал это, использовал её, чтобы спрятаться от сокрушительной волны собственной похоти. Я представлял, что это она. Ведь всё, что делал Этьена с моим телом, могла бы делать и женщина. Женщина могла мять мою плоть, часами ласкать мои соски, проводить языком по головке моего члена. Конечно, вряд ли бы женщина знала так точно и тонко каждую струну в моём теле, прикосновение к которой заставляло меня выгибаться и кончать - мужчина лучше знает, как устроен другой мужчина, легче и быстрее найдёт дорогу к его наслаждению. Но в общем-то, это не столь важно. Я думал, что я с Элишкой. Я хотел так думать.
Потому что никогда с Элишкой не было ничего подобного.
