Она была чистая, понимаете? Она была как роса, как утренняя заря, как... о, господи, да возьмите любую лирическую метафору из раннего Белленоре, и вы поймёте, о чём я. Мы занимались любовью только несколько раз, в первый - в брачную ночь. Она была, конечно же, девственницей, и я причинил ей боль, как ни старался быть осторожным. Она была ласковой, нежной, она любила меня, но, как и все чистые и славные девушки, неудержимо стыдилась. Она просила отворачиваться, когда раздевалась, или снимала ночную сорочку в темноте - если вообще снимала, чаще я просто задирал её, как Этьен теперь задирал рубашку на мне. Я всегда был сверху, Элишка снизу; я раздвигал её ноги и брал её нежно, трепетно, любя её всем сердцем, изливался один раз, потом она целовала меня и сонно утыкалась носиком мне в плечо, и я до утра боялся пошевелиться, чтобы не потревожить её сон. Чтобы она взяла мой член в рот? Мне буквально дурно делалось от мысли о том, как она посмотрела бы на меня, попроси я её об этом. Для минета и прочих извращенных удовольствий есть шлюхи. Я не спал со шлюхами с тех пор, как женился, но, проклятье, как и любой нормальный мужчина, я люблю, когда у меня сосут. И, как любому нормальному мужчине, мне почти всё равно, кто это делает.
Почти всё равно.
Я люблю Элишку, я ненавижу Этьена, но в постели с моей женой мне никогда не было так хорошо, как у него в плену.
Поэтому со временем - боюсь, что довольно скоро - я перестал сопротивляться. Этьен всё ещё связывал меня, прежде чем взяться за дело, но в этом больше не было необходимости, и только гордость не позволяла мне сказать ему это. Теперь я ждал его. Я его хотел. Господи,
Я хотел этого с самого начала, с того утра в сырой траве у подножья холма.
И это не было бы так ужасно, если бы я не продолжал ненавидеть его. Если бы мог вспомнить, узнать в этом безжалостном монстре, сожравшем остатки моего достоинства, моего друга Этьена, которого я уважал, которым восхищался, которого любил. Это было бы легче - легче сдаться тому, кого любишь. Но его я ненавидел. Теперь не за то, что он меня захватил, пытал, насиловал, не за то, что он поставил мою жену на грань безумия, солгав ей о моей смерти. Я ненавидел его потому, что он заставил меня осознать то, чего я осознавать не хотел. То, без чего мне прекрасно жилось. То, без чего я был счастлив, и что сделало меня несчастным лишь потому, что я не мог это больше отрицать.
Я любил Элишку и хотел секса с Этьеном. Всегда.
Конечно, всё это не оставалось сокрытым от него. Он и вправду знал меня кое в чём лучше, чем я сам. Постепенно, по мере того, как я привыкал к происходящему, он стал уделять внимание той части моего тела, пускать к которой его я наотрез отказывался - к заднему проходу. Сперва аккуратно, едва касаясь пальцем, обводя и тут же оставляя в покое, пока я не успел зажаться. Потом настойчивее: одной рукой он энергично дрочил мой член, а другой ласкал задний проход. Один его палец во мне, другой, третий... Однажды я поймал себя на том, что насаживаюсь на его пальцы, неистово, нетерпеливо. Я вздрогнул, тут же сжался, распахнул глаза - и увидел, что он улыбается.
- Ненавижу тебя, - прошептал я, и вместо ответа он поцеловал меня, жёстко и крепко, так, что я стал задыхаться. Он нечасто меня целовал, и всегда очень грубо - не так, как в самый первый раз наверху, в зале, залитом солнечным светом, когда его ладонь так робко, почти просяще легла мне на спину...
Интересно, что было бы, если бы я его тогда не оттолкнул?
Он ждал долго, кажется, не менее месяца. Он добился того, что я перестал сжиматься и напрягаться при его приближении, что меня перестало передёргивать от отвращения от его прикосновений. Он добился того, что я его принял - не себя, так хотя бы его. Да, я продолжал про себя называть всё это мерзостью и извращением. И продолжал от всего этого кончать. Иногда мне казалось, что я не выдержу этого противоречия и просто разорвусь.
И вот когда оно, противоречие это, достигло пика, Этьен наконец взял то, что хотел.
Он был не так груб, как в первый раз - я начинал понимать, что тогда он просто сорвался. Он не планировал этого; он хотел начать всё вот так, издалека, подготовить меня и моё тело к тому, что не было больше смысла отрицать. Но вышло иначе, и когда он раздвинул меня и вошёл, я вспомнил разом всё: как по его приказу палач растягивал меня на дыбе, как он потом забрал меня оттуда, какими тёплыми и крепкими были его руки, когда он нёс меня по коридору, и что он сделал потом. "Будь ты проклят, проклят, проклят", - думал я с каждым толчком, с которым он входил глубже и глубже в моё тело, и с каждым толчком, который мои бёдра делали ему навстречу.
