Он быстро и молча оделся и вышел размашистым шагом, громыхнув дверью. Я услышал, как он приказал охраннику не кормить меня сегодня больше. Надо же, я лишён ужина. Это было уже за гранью всего - я откинулся на кровать и захохотал во весь голос, так, что содрогнулись низкие своды Журдана. Бедный, бедный мой Этьен! А ты что, и впрямь верил всё это время, что я подставляюсь тебе из чистых и искренних чувств? И кто же из нас двоих, спрашивается, наивен?
Да, моё тело меня предало. Но, в конце концов, тело - это всего лишь тело.
Он не приходил несколько дней, и я всласть отоспался и отдохнул. Наконец Этьен пришёл и принёс две бутылки креплёного мандиарского вина. То, которое подавали мне, было слабеньким и разбавленным, напиться им не удалось бы при всём желании. Поэтому я с удовольствием воспользовался представившимся шансом и, когда Этьен поставил на стол первую бутылку, схватил её и с размаху, от души отшиб горлышко об край стола.
- Ты порезался, - всполошился Этьен, увидев кровь, хлынувшую по моей руки вместе с вином.
- Ну и что? Разве не так должны наливать офицеры?
Я надрался - сильно и очень быстро. Разумеется, мы оказались в койке, и я вёл себя в тот раз особенно бесстыже, подмахивая, словно заправская блядь, а кончая, вопил во всё горло. Этьен всё время говорил мне "успокойся" и "тише", а я спрашивал: "Зачем? Кого-нибудь потревожим?" и хохотал, как сумасшедший, а он трахал меня второй, третий, четвёртый раз... Наутро меня свалило страшное, жестокое похмелье, и когда Этьен пришёл, я послал его к чёрту. Он как будто даже обрадовался этому - моё сопротивление возбуждало его, похоже, не меньше, чем меня возбуждал его напор, - скрутил меня и оттрахал грубо и жёстко, игнорируя мои проклятия. В этот раз он кончил первый, но это, скорее, от того, что я был слишком измучен похмельем.
- Сволочь, - сказал я, бессильно распластываясь на постели, когда он отстранился. - Скотина...
- Ты жалуешься прямо как затраханная баба, - засмеялся он.
- Ты таким меня хотел? Затраханной бабой? Если так, то зачем тебе сдался именно я? Разве мало в мире баб? Или они тебе тоже не дают?
Он перестал улыбаться, пробормотал что-то невразумительное и ушёл, а я уснул и проспал почти целые сутки.
Потом он пришёл снова.
- Какой сегодня день?
- Седьмой.
- Месяц какой?
- Не скажу.
Он лукаво, игриво улыбался мне. Для него это всё была игра, учебный бой, тренировочная осада картонной крепости. Он взял наружные стены и уже считал себя полновластным хозяином. Но я-то - я-то дрался всерьёз, на самом деле, насмерть. И наружные стены были лишь первым уровнем защиты. И пока он об этом не знает, я мог сидеть, забаррикадировавшись в донжоне, и тешить себя иллюзией, что свободен.
Но я не был свободен от него.
И знаете, что было для меня самым тяжким и самым странным?.. То, что я больше не видел чувств - ни его, ни своих. Не было больше белого дыма. Я пытался его увидеть, иногда часы на пролёт сидел, вцепившись в край кровати, и всматривался в темноту, пытаясь увидеть - как на ладони - Этьена, спускающегося по лестнице. Но не получалось, проклятье, ничего не получалось. Наверное, я пробыл тут слишком долго. Эти стены глушили меня, мои надрывные усилия, которые я посылал в них, пытаясь пробиться сквозь барьер, рикошетили от стен и возвращались ко мне безжизненными пустышками. Целый месяц уже я не чувствовал никого и ничего - только себя и свою похоть. "Боевой взор" лейтенанта Сильване помутился. Пора списывать лейтенанта в расход.
Теперь я понимаю, что это значило. Я угасал. Я медленно, неуклонно угасал от сенсорного голода в своём донжоне, замурованный изнутри.
Однажды утром (или вечером? я давно перестал придавать значение таким вещам) я проснулся и подумал, что Элишка скоро должна родить. Я нечасто думал о ней в последнее время. Чем бы ни кончилось всё это безумие, кто бы из нас кого ни убил в итоге, я не смогу к ней вернуться. Она думает, что я мёртв; пусть так и останется. Лучше быть мёртвым, чем опустившимся так, как опустился я. Но одна вещь меня по-прежнему тревожила, терзала, не давая покоя в те редкие минуты, когда я был способен соображать. Этьен сказал, что, когда она услышала пущенную им лживую сплетню, с ней случился припадок. Что с нашим ребёнком? Доносила ли она его до положенного срока? И если даже так - каково это ей: рожать нашего сына в уверенности, что отцу не суждено увидеть его? Она ведь поэтому так просила меня поспеть к её родам. Она сама родилась так: отец её ушёл на войну за три месяца до её рождения, мать умерла при родах, и свет она увидела уже сиротой. Больше всего на свете, по её словам, она боялась, что та же участь постигнет её ребёнка. Она вязла с меня обещание, что я сделаю всё, что в моих силах, чтобы быть рядом с ней, когда она станет рожать наших детей. Я обещал. Я правда делал всё, что в моих силах. Если я только мог вырваться отсюда...
