Если бы я был в состоянии говорить, а не хрипеть, я бы сказал, что Этьен убьёт его, когда узнает. Но когда он навалился на меня сзади и стал, пыхтя и сопя, толкаться в моё избитое тело, я вдруг понял, что он никогда не посмел бы это сделать, если бы хозяин не позволил ему. Я увидел -
Я окончательно отверг его - и он отдал меня своей солдатне. Какая дешёвая, жалкая месть.
Первого раза я почти не помню, как, впрочем, и нескольких последующих. Костоправа ко мне так и не прислали, и несколько дней я валялся в горячке, по ходу обслуживая своих сторожей, менявшихся каждый день. Первый же из них, не удовлетворившийся тем, что я лежу под ним, словно труп, заставил меня взять в рот. Ему не понадобилось особенно меня принуждать, потому что я был в бреду и совершенно ничего не соображал, и только потом, очнувшись, по гадостному привкусу во рту понял, что со мной сделали. Забавно, но это было даже хуже того, что вытворял Этьен. Он никогда не заставлял меня отсасывать у него, хотя сам ублажал меня таким образом бесчисленное множество раз. Должно быть, это он приберегал на то благословенное время, когда я наконец смирюсь, сдамся и полюблю его, и сам попрошу его дать мне в рот. Он, вероятно, мечтал об этом, фантазировал перед сном, дроча в своей чистенькой, светленькой спаленке наверху, пока его солдаты бесхитростно и бесцеремонно делали со мной то, о чём ему, моему пленителю, только и оставалось мечтать. Смех, да и только. Даже в этом склепе оставались причины для смеха, правда, не очень весёлого.
Впрочем, нарекать на своих тюремщиков в полной мере я не вправе - от начала и до конца они всего лишь выполняли приказ, каким бы он ни был. Они не забывали кормить меня, хотя есть сам я уже не мог, и они исправно запихивали пищу мне в рот - после того, как вынимали из него свои члены. Иногда они трахали меня по двое, с двух сторон, один раз пришли втроём: один держал за волосы и заставлял сосать, другой тыкался сзади, а третий стоял надо мной и дрочил, забрызгав мне в результате всё лицо. Мне, по большому счёту, повезло, что все эти дни я пробыл в горячке, потому что большей части происходящего я просто не осознавал, а потому не мог страдать от него в полной мере. Одно только жаль: я не мог умереть, не хотел умирать. Не теперь, когда обнаружил очередной обман Этьена. Элишка и наш малыш - мне есть, есть ради кого выжить, выстоять, возвратиться. Что такое тело - сперва опозоренное, потом предавшее меня, потом растоптанное? Всего только тело. Оно больше не держало меня здесь.
Я снова видел дальше..
Я видел моих тюремщиков, когда они шли вниз по лестнице принимать смену, видел их довольные ухмылки, видел, как они в предвкушении похрустывают пальцами, потому что смена всегда начиналась с одного и того же. Видел других, тех, кто сдавали им караул, слышал, как наверху в солдатской столовой они обмениваются шуточками и обсуждают меня, словно девку, размахивая руками и хохоча. Я видел служанок, шептавшихся по углам; какая-то из них видела меня вечность назад, наверху, и рассказывала остальным, и все они вздыхали хором от ужаса, а потом взвизгивали, когда подкравшиеся сзади солдаты хватали их за юбки. Я всё это видел, как будто был там сам, рядом с ними, только не мог заставить их замолчать, и мне только и оставалось, что всматриваться, вслушиваться с болезненным интересом, а потом идти дальше, за наружную стену замка, и там смотреть на свежую пахоту, на пасущихся коров и блестящие от натуги голые крестьянские спины, сбрасывать сапоги и мочить ноги в мокрой от росы траве...
Я сам не заметил, как наконец-то вырвался на свободу - сквозь стены, сквозь тьму Я снова был зряч.
И самым сладким, самым дивным зрелищем из всех, калейдоскопом кружившихся кругом меня в то время, как солдатня насиловала меня в очередной раз, было отсутствие Этьена. Его не было в замке, он уехал, он сдался и бросил всё, бросил меня умирать унизительной и глупой смертью, под одним из его солдат, но он и не подозревал, как с его отъездом очистился сам воздух Журдана. Не было больше удушливого белого дыма; там, где прежде толклись его ярость, ненависть, отчаяние, теперь была лишь спокойная холодная пустота. Свежесть чистой раны, оставшейся после прорвавшего нарыва. Я вечность мог бы на это смотреть.
