Этот план плох по многим статьям – вулканец устает спорить в первый же час обсуждения – атака должна быть достаточно массированной, чтобы в горячке боя можно было успеть провернуть подмену, а чем дольше будет длиться атака, тем больше людей они потеряют, тем больший урон будет нанесен их импровизированной разношерстной флотилии и тем меньше шанс, что они смогут остановить противника. Но их положение уже почти патовое, поэтому споры откладывают, а Цехла они встречают огнем на поражение – никаких переговоров не будет.
Спок чувствует холодную собранность, немного досады, гнева и отголосок боли – он не хочет вспоминать и не будет о том, как однажды на его глазах погибла целая планета, но сейчас его душевное равновесие серьезно подорвано – нападением на абсолютно мирных беззащитных существ, которых хочет поработить чужая жажда власти и наживы. И тогда, когда дружелюбные, он позволяет себе на этом слове сарказм, соседи не слишком торопятся на помощь. О, он был бы очень рад однажды поделиться с ними своей болью от потери родного дома – это многому бы их научило. Но Спок воспитан вулканцем и не приемлет настолько сильное проявление чувств, зато все остальные… Его пацифизм сдается и меркнет по сравнению с силой людей, асгардцев и преодцев – силой их единства, сплоченности, отваги и стойкости перед лицом опасности. Перед угрозой тотального уничтожения. Спок не хочет думать, что «Энтерпрайз», наблюдавший гибель Вулкана, может однажды стать пристрастным в разрешении конфликтов планетарного масштаба, но внимательно наблюдая за мостиком и, в особенности, за капитаном, не может не признать, что уже поздно на это надеяться. Он ни в коем случае не возьмется их осуждать – они следуют решениям и приказам Кирка, а в отношении того – Спок и сам пристрастен – правильного мнения здесь не будет.
И вот тогда, когда он навряд ли сможет представить ситуацию хуже происходящей, она становится еще на порядок серьезнее и сложнее – уже из категории аховых. Почти как падающий с неба «Энтерпрайз» без двигателей. Судна Цехла маневрируют бок-о-бок друг к другу, объединяют свои щиты и надежно скрываются за мощной энергетической стеной. Пробить такую не сразу получится и у пяти крейсеров класса Конституция, а Цехла при этом спокойно продолжит их обстреливать, не получая при этом серьезный урон.
***
Недалеко от Персея он ищет древний артефакт Ксорро, согласно легенде, дающий его обладателю, недюжинную силу и вечную молодость. Ни сила, ни молодость ему не нужны – все это и так останется с ним до последнего вздоха. Да и на могущественные артефакты он уже давно перестал зариться – на собственной шкуре проверил, чем это чревато. Но ему настолько скучно, что он перестал считать прожитые дни, собственные вздохи и космические базы, которые он с чужой командой посещает для дозаправки. И поэтому берется за любой заказ, что обещает хоть немного пощекотать нервы.
Экипаж «Эвридики» весьма любезно «согласился» принять его в свои ряды – так низко он еще не падал – развлекаться вместе с разбойничьим хамьем – бывали у него дни и получше. Но если отодвинуть в сторону собственную брезгливость, то и здесь можно найти что-то еще не окончательно приевшееся. Например, гибель очередного маленького мирка.
Они встают на прикол на одном из спутников Тарсуса и наблюдают на экранах сканеров поверхности за тем, как развязывается кровавая бойня. Восстания, голод, повсеместный мор и абсолютно безжалостная тирания. Тоже, для него, совершенно не ново. Как не новы и жадные взгляды бойцов «Эвридики», желающих разжиться легкой добычей. Помародерствовать, пока местное население вырезает друг другу глотки за кусок хлеба. А для него – это почти ностальгия – по прошлому, по упущенным возможностям и собственной глупости. Тиранию и геноцид он хоть и приветствовал, но здесь не может не сравнить и не поразиться той примитивной тупой ярости, которую местный правитель пытается выдать за благие намерения. Ничего у него не получится.
Поэтому он спускается вместе с бойцами на планету – воровать не ценности, людей или оружие, а чужие слезы и боль. Стоны скорби и крики отчаяния. Негромкие хлопки фазеров и последние вздохи перед смертью. Они звучат для него как музыка – приветливая трель канарейки, что в детстве будила его с рассветом. В масштабах планеты этот военно-похоронный марш впечатляет и ужасает в равной степени. Но ему нет никакого дела ни до стреляющих, ни до умирающих – он не герой, и спасать никого не будет. Эти существа ему чужды, родственных себе никогда не было, поэтому речь о гуманизме не идет – ему все еще скучно. Ровно до того момента, когда на одной из разоренных улиц он не встречает человеческого ребенка.