– И что же я у тебя отнял? – шипит Локи в лицо Джима. – Свободу, когда выдергивал тебя из машины, что падала в пропасть? Жизнь, когда рассказал Федерации про Тарсус? Цели, желания или стремления, когда рекомендовал Пайку взять тебя на Флот? Или смерть, когда сам умирал, спасая тебя, твою мать и еще 800 жизней?!
С каждым словом Локи сжимает его все сильнее. С каждым словом Джим все сильнее задыхается. И с каждым словом их эмоции становятся все необузданней, наконец прорвавшись наружу.
– Я создал тебя по образу и подобию вот его, – Лафейсон дергает головой в сторону Тора и переходит на горячий злой шепот, только явственней выражая смысл сказанного. – С одной только целью. Чтобы он жил. Чтобы память о нем жила в тебе. А прямо сейчас я сделал все, чтобы тебе никогда не пришлось жить с той болью, с которой когда-то жил я, потеряв его.
Он отпускает Кирка, и тот складывается пополам, кашляя и пытаясь отдышаться. Пытаясь понять, что ему только что сказали. Локи и сам пытается выровнять дыхание и взять эмоции под контроль несколько бесконечно долгих секунд, а когда не получается, разворачивается и стремительно уходит из отсека. Тор дергается следом за ним как на веревочке – бросает на Джима один короткий сочувствующий взгляд, но прямо сейчас Лафейсон важнее всего, и он быстро его догоняет, хватает за руку и тянет в жилые отсеки, где ему выделили каюту. Он не собирается слушать чужих возражений и руку стискивает до хруста – не вырваться – больше он его не отпустит.
А в каюте только и может, что перехватить чужое лицо в ладони и поцеловать со всей страстью на какую только способен. Со всеми теми чувствами, что и его разрывают прямо сейчас.
– Локи… ну какой же ты дурак… – тихо шепчет Одинсон, обнимает его и притирается всем телом к телу брата.
А Локи и не спорит. Дурак – раз принял исчезнувшую метку за смерть Тора – пропасть она могла и с его собственной. Дурак – раз поверил, что ничего важнее этих чувств у него никогда не было и не будет. Дурак – раз решил, что одна жизнь может компенсировать чью-то другую. И уж точно, он – непроходимый глупец, раз считает, что кто-нибудь когда-нибудь сможет понять, принять или простить эти его чувства.
***
К Йорк-тауну они приходят через четверо суток. Огромная орбитальная база встречает их теплым кондиционируемым воздухом, искусственно выращенной зеленью и ослепительным блеском хрома и пластика. Радостная команда почти моментально рассасывается из причального терминала, заполучив наконец долгожданную увольнительную, а Джим ищет в этой толпе только двоих, не зная, сможет ли когда-нибудь увидеть вновь. И находит – Тор оглядывается уже на другом конце просторного зала, взмахивает рукой на прощание и уверенно, широко улыбается. Лафейсон рядом с ним, конечно же, до подобного не снизойдет, и Джим хмурится, пытаясь запомнить их обоих как можно лучше, моргает, а в следующую секунду ни асгардца, ни йотуна нет и в помине. Как будто никогда и не было. Джим бы очень этого хотел, но кривит душой – не может не признать, что отныне он всегда будет думать еще и о них. Почти так же часто, как о матери, Уставе или гибели Вулкана.
«Живи долго и процветай!» – чудится ему чужой въедливый, непередаваемо противный голос где-то в голове, и Кирк тут же фыркает и отмахивается. Ему все еще плевать на Лафейсона. Как бы красноречиво Тор ни уговаривал его снова отпустить брата.
– Локи – негодяй, каких мало, но он… – Одинсон замолкает и сглатывает в середине фразы, продолжая неотрывно смотреть Кирку в глаза. Слава Богу, за эти четверо суток Лафейсон и носа не показывал из каюты, иначе бы Джим не смог так спокойно выслушать Тора. И особенно, когда тот говорит такое. – Но он умеет любить. Он боготворил Фриггу, нашу мать, даже узнав, что она его не рожала. Он никогда не был безразличным ко мне – ненавидел, презирал, соперничал, пытался убить… И в то же время, ждал, скучал, помнил меня все эти годы. И он любит тебя, Джим. Только способы это выразить, как видишь, выбирает самые… неординарные.
Джим хочет возразить. И возмутиться. И расхохотаться от абсурда услышанного. И поверить однажды словам Одинсона и понять весь их скрытый смысл. Но Тор продолжает удерживать его взглядом, а потом шагает ближе и крепко сжимает его плечо.
– И он обязательно придет тебе на помощь, если понадобится. И он, и я – только позови. И не держи зла – у всех у нас впереди еще много славных подвигов, не будем омрачать их думами о прошлом или сомнениями.
Одинсон улыбается и Кирк улыбается в ответ – он не знает, сколько нужно прожить лет, сколько набрать опыта, сколько пройти битв и скольких потерять, чтобы говорить что-то такое с таким чувством. И верить в это. Он не знает, получится ли у него что-то подобное когда-нибудь, но хочет надеяться. Поэтому и отпускает их с корабля. Тор когда-то обещал им новую встречу – она и случилась, большего ждать не приходится.
– Передавай привет вулканцу, – смеется Тор, и Кирку снова остается лишь кивнуть – ну хоть извиняться не стал, и то хорошо. Иначе гордость Джима было бы не отмыть.