Тору вообще не нужно думать – наскоро его просканировав, он видит лишь обиду и боль от его побега. Так недалеко и до того, что Одинсон может решить, будто метка для брата ничего не значит. Она значит! Потому что пока он бежал от него весь этот год, метка преследовала его во снах и терзала связью, что они не заключили. Не признали ее, не поддались ей и не укрепили. Именно поэтому после новой встречи он и не сможет оставить брата – эта жажда сильнее него. И как бы он ни чурался быть привязанным к кому-то, а больше ему никто не позволит манкировать этой связью. Сама метка не позволит – она и так все это время была камнем на шее, теперь же, заполучив недостающую часть, она и вовсе не даст ему жизни. Им обоим. Порознь друг от друга. Стоило провести лишь год в бегах, чтобы понять – века не справились, и новые не помогут. Оттого Тор и идет за ним, берет след, находит и смеет смотреть осуждающе. Ему, похоже, есть что сказать, но прямо сейчас – не самое удачное время для разговоров – они снова встречают Джима…
Он не знает, откуда это чувство – просто интуиция или снова фортуна, наказывающая его за прошлые грехи, но попав на корабль, он вдруг четко ощущает, что ловушка захлопнулась. Что со всеми его способностями, спрятаться у него все-таки не получится. И он сжимает зубы до боли – убить не убьют, но нервы опять потрепают изрядно. Жалкое зрелище. И он вместе с ними. Но пока «Энтерпрайз» готовится к старту с орбиты, его сетования прерывает небольшой огонек на краю сознания. Словно огарок свечи в огромной темной комнате, полной тусклых отсветов Луны, фонарей и звезд в окно. Он ощущает в многомерном, хаотичном, размеренном гуле – шуме от двигателей корабля и эмоциональном фоне экипажа – отголосок чего-то очень мощного, глубокого, очень горячего, примитивного и в то же время весьма возвышенного, одухотворенного. И он, конечно же, не может не поддаться искушению и не полюбопытствовать.
А находит вулканца – правую руку Джима – в бреду, с одним конкретным желанием в венах и с одной единственной возможной судьбой. Сосредоточившись на этом огне, он медленно его изучает, препарируя слой за слоем и открывая для себя чужие тайны – тела и души. С одной стороны, они почти противны до демонстративного плевка под ноги, с другой – сентиментальны до кома в горле. Это у мидгардцев понятие родственных душ давно уже стало номинальным, превратившись в красивый эпитет одному из видов отношений – у них не было ни меток, ни связей, ни тех чувств, что возникали при единении двух половин одного целого. Приматы – как он и говорил. Зато у асгардцев, йотунов, вулканцев и еще пары десятков рас соулмейты, в каком-либо виде, были. Такой вид связи был многогранен и выражался как угодно, но значил всегда только одно. То самое, что он однажды потерял вместе с меткой Тора… То самое, что очень скоро потеряет Джим.
И он не может ему этого позволить. Покопавшись в голове вулканца, он видит и сомнения, и жертвенность, и страх, и привязанность – многое из того, что когда-то испытывал и сам. Но также он знает и обратную сторону этой «медали», потому и не может остаться безучастным. Снова не может не подтолкнуть своего «питомца» на «путь истинный». Или улучшить свое творение еще одним мастерским штрихом. Он снова не может не дать Джиму шанс. Ну а в том, что реализовывать этот шанс придется именно таким способом, виновата только вулканская физиология – он видит самый простой путь и следует ему.
Он видит в старпоме тоску, смертельную надобу, оглушающе безмолвный вопль мольбы, обращенный к одному только существу. И видит стену, что страхи, сомнения и предубеждения вулканца построили с внутренней стороны. В которую неистово, но бесполезно бьется их связь. Эх, вулканец, как наивно с его стороны… Нет, полувулканец – и тогда все понятно – мидгардская кровь разбавила его мечты, желания и надежды, как та пресловутая ложка дегтя в бочке меда, отправив старпома по ложному пути самоуничтожения. На муки и смерть. И поэтому он снова чертыхается сквозь зубы и приходит к нему в карантинный отсек – исправить содеянное обоими единственно возможным образом.
Он надевает личину Джима, с легкостью расправляется с электронными замками и встает перед вулканцем, которого этот жар, эта жажда, эта неистовость уже начали сводить с ума. Он мечется на узкой корабельной койке, в бреду кусает собственные губы и кулаки и без устали беспрерывно стонет. А может быть, и рычит. Вот только стоит оказаться на расстоянии вытянутой руки, и рычание прекращается, глаза в неверии распахиваются, а руки тут же тянутся к нему.
– Капитан… – еле слышно выдыхает вулканец, одним движением садится, подтягивает тело к себе, вцепившись мертвой хваткой, и утыкается лбом в чужой живот.