За тысячи километров от цветастого марокканского города по ночной улице промышленного мегаполиса, увешанного гирляндами, решительной походкой шла женщина. Она помнила эту легкость движений. С ней такое уже было. Тогда в Берлине. Только теперь женщина точно знала, что никуда не свернет.
Откликаясь на ее уверенность, нити жизни плели новый узор сразу нескольких судеб.
***
Дажбир снова оперировал и провожал души. Респектабельный мануальный терапевт, предпочитающий особый сорт кофе на завтрак и тоскующий по брюнетке с красивыми глазами, без сопротивления уступил место деятельному полевому хирургу, смысл существования которого свелся к борьбе за жизни. В этой горячей во всех отношениях точке она шла нон-стоп. Короткий сон; еда – обедал или нет – часто Джабир не мог вспомнить; удобства за ширмой; ведро воды, нагретое солнцем, вместо душа.
Раненых к госпиталю привозили на грузовых машинах и внедорожниках.
Доктор Джабир выходил встретить их, даже когда не дежурил.
– Кто может сам ходить, выходи! – кричал он на английском, универсальном языке, отодвигая раскаленный солнцем тент кузова. И первыми к выходу тянулись люди с легкими ранениями. Стиснув между зубов ругательства и стоны, они медленно спускались и брели в сторону палаток к ожидающему их медицинскому персоналу.
Пока солдаты выгружали своих тяжелых товарищей и пострадавших гражданских, доктор проводил сортировку прямо у больничных палаток. Направлял потоки – операционная, палата интенсивной терапии или палатка для агонирующих.
Если на распределении раненных работал кто-то из коллег, после Джабир обходил каждого новоприбывшего и, случалось, настаивал на том, чтобы из палаты для агонирующих солдата срочно перенесли в операционную. Поначалу врачи спорили с доктором Шерифом, но со временем, всякий раз не переставая поражаться безошибочности решения, беспрекословно выполняли его поручения.
Коллег Джабира удивляло еще и то, что с некоторыми безнадежными пациентами доктор сам проводил какое-то время, если представлялась возможность, не перепоручал их медсестрам, санитарам или священнику- миссионеру, жившему при госпитале. Доктор держал уходящих за руки, закрывал глаза в последние секунды их земного бытия.
Преподобный сэр Игве, посвятивший большую часть жизни христианской проповеди в своей родной стране, годами съедаемой войнами и межэтническими конфликтами, не без интереса наблюдал за арабским доктором, которого боготворил весь персонал госпиталя и обожали пациенты.
– Жизнь у огненной черты, доктор Шериф, как ни странно таит больше чудес, чем спокойное существование под мирным небом. Возможно, в этих условиях человеческие реакции настолько обостряются, что нам дано узреть, – говорил пастор. – За много лет здесь я видел всякое, но вы, пожалуй, самое главное местное чудо, явленное мне Всевышним.
– Вы же знаете, преподобный, что главное чудо – это широта и глубина человеческой души, которой мы не в силах до конца постичь! А еще, пожалуй, служение по призванию Божьему, упорное следование своему пути, несмотря на все сложности и преграды, – отвечал с улыбкой Джабир. – Вот хоть взять вас, сэр Игве. Вы для проповеди выбрали почти ад. Почему вы здесь, а не в уютном приходе с паствой, что приносит в церковь яблочные пироги по воскресеньям?
– У каждого свое место. Мое –здесь. Тут от меня больше проку, чем где-либо, – улыбался в ответ священник.
– Тогда мы с вами чудеса одного порядка, пастор Игве…
– Давайте будем считать так, если вам угодно. Потому что всех выживших здесь и не утративших веру в свет, можно считать чудом. И они для меня – главное свидетельство пребывания Бога на земле.
***
День в полевом госпитале шел своим чередом. Было затишье, раненых несколько дней не привозили.
Джабир совершал обход пациентов, когда на улице послышался рокот моторов и громкие крики. Доктор вышел на шум. На площадке возле палаток мужчины в военной форме собирались выгружать раненных. К ним потянулся больничный персонал. Из палаток выглянули пациенты, которые могли ходить.
Шериф- младший поспешил в сторону тента, куда обычно складывали солдат, но замер в нескольких метрах. Что-то было не так, как обычно.
Когда острое осознание опасности накрыло доктора, было уже поздно. Из кузова, где должны были находиться раненые, раздались стрекочущие автоматные очереди. Пули крошили воздух и все, что мешало их стремительному полету, а добродушный и улыбчивый доктор Хансен из Норвегии, который сегодня дежурил и первым подошел к машине, уже лежал на красном суглинке, такой была местная почва. Кровь из раны на голове Хансена медленно растекалась, обильно удобряя жадную до нее землю, проклятое место, вскормленное войной.
Джабир не мог оторвать взгляда от этого зрелища. Надо было спасаться, прятаться, бежать от черных человечков с автоматами в руках, наводнивших лагерь, а доктор Шериф смотрел, как жизнь Хансена становится огромной багряной лужей и впитывается в почву. Норвежец теперь был частью Африки.