Шериф-старший вновь взял ладонь внука в свою. Волна горя накрыла Джабира с головой. Хотелось плакать, но слез не было. Они высохли вместе с сердцем. На левой стороне груди зияла глубокая пробоина, ветер свободно гулял по ней, выхолащивая остатки чувств. «Живой мертвец», – подумал Джабир, и дед снова отпустил его.
Пара секунд длилась пауза. И рука внука вновь оказалась в морщинистой ладони Шерифа-старшего. Джабир инстинктивно сжался, готовясь почувствовать боль. Но вместо этого щемящая нежность обняла его сердце. Тело наполнили тепло и радость.
– Одна женщина выходила раненого солдата из другого лагеря. Он долго лежал обездвиженный под палящим солнцем. Женщина нашла его. Солдат думал, она добьет его. Но слабая старушка дала ему воды, а ночью перенесла в свой дом. Она так долго его тащила и все время причитала. Старуха не разговаривала с солдатом. Лишь непонятная ему плаксивая скороговорка звучала между ее молчанием. Она молча выходила солдата, молча темной ночью вывела за деревню. Пока они шли старушка принялась за причитания. Солдат впервые вслушался и разобрал ее слова. Она по кругу повторяла четыре фразы: «Мой Айко погиб. Мой Буру больше не вернулся. Всюду смерть. Что могу я, слабая старуха?» – Шериф-старший больше не транслировал, но все еще держал руку внука и гладил ее, рассказывая. – Солдат застыл в оцепенении. Он и раньше был благодарен этой пожилой женщине за спасение. Но тут его словно молнией ударило. Старуха уставилась на него, не понимая, почему он перестал идти. Солдат опустился на колени перед своей спасительницей: «Клянусь тебе, что больше не убью ни одного человека. Я хороший солдат. Но больше я не хочу сражаться. Ни Айко, ни Буру больше не падут от моей руки. Прости меня, если это когда-нибудь возможно». Старуха стояла перед коленопреклонённым парнем, не произнося ни слова. Минута или час прошел, никто из них не мог бы вспомнить. Потом пожилая женщина медленно подошла к солдату, положила ладони на его голову и тихонько прижала его к своему животу. То, что ты ощутил, это чувства того солдата, сынок. Он больше не воевал. Никогда.
– Жаль, что в глобальном масштабе его решение ни на что не повлияло… – повел плечами Джабир.
– Откуда мы можем это знать? «Ведь бабочка, взмахивающая крыльями в Айове, может вызвать лавину эффектов, которые могут достигнуть высшей точки в дождливый сезон в Индонезии», – дед потянулся к чайнику.
Джабир опередил его и наполнил стаканы.
– Дед, ты говорил, что именно эта страна заставила тебя просить избавления от дара? Как это было?
– Я был на важных переговорах. Там вершили судьбы тысяч людей. Решали, жить им или умереть, страдать или быть счастливыми. Джабир, я видел, стороны могут договориться. Нет принципиальных разногласий, если говорить о народах. Но есть экономические интересы очень узкого круга лиц, – дед даже потер лицо руками. Джабир видел, ему сложно дается этот разговор. – Много я видел на своем веку, но такого жуткого цинизма, когда людей топят в крови ради власти, еще не встречал до того дня. Они не договорились, сынок. Они отправили своих генералов убивать. Они рвали свои страны на части, как стервятники. И не ведали ни страха, ни горя, ни раскаяния.
– И ты не мог выдержать этой несправедливости в устройстве мира?
– Все так, дорогой мой мальчик, все так. Ты же знаешь, мне дано понимать и видеть много, но влиять напрямую запрещено. Именно там я подумал, зачем мне бесполезный дар, если он не может спасти?
– Ты спас многих…
– Хотелось еще больше, – грустно улыбнулся дед. – Иногда так хотелось сравняться с богом в способностях. Вот она – главная ловушка больших возможностей. В нее часто попадают люди, наделенные властью. Используй я свой дар тогда, я бы уподобился им. Но я только горячился и горевал, горевал и горячился, пока это не понял.
– Как хорошо, что небо тебя не услышало, доктор Шериф! – Джабир потрепал деда по плечу.
– Небо слышит все. Но не все берет к исполнению. Видать, таких планов на меня там не было. Помни про длину контракта, дорогой.
Даша сидела на большой кровати в гостиничном номере и горько плакала.
За окном шумел промышленный «миллионик», в котором хозяйничала серая зима. «Холодно, грустно и грязно», – так коротко можно было описать вид, открывавшийся из номера отеля. Яркие вывески, бегущие рекламные строки и гирлянды, что городские власти в последние годы стали цеплять почти за пару месяцев до новогодних праздников, не спасали ни пейзажа, ни Дашиного настроения.
Она вспоминала очередное свидание со Стасом. Восстанавливала события до мельчайших деталей. И каждое из них шпилькой кололо ее в сердце.
«Как ты там называла его в разговоре с Аней «парнем»? Дорогая моя дурочка! Ну какая же ты дурочка»! – невеселые мысли атаковали и вызывали новый приступ рыданий.
После пары месяцев редких встреч Даша вдруг обнаружила себя увлеченной (она использовала это слово,
потому что слово «влюбленная» ее очень пугало) совершенно негодным человеком.