Воронович открыл картонную обложку. Внутри оказалось всего парочка бумаг. Два протокола и анонимка. Комсомолка Тынупярту, - о господи, язык сломаешь, - сообщалось в доносе, нагулялась с парнями до брюха. Но рожать не стала, а сделала криминальный аборт.
Еще в 36м подобного рода операции были запрещены, кроме как по медицинским показателям. Ну, была милая оговорка про тяжелое положение, но для этого требовалось решение специальной комиссии. Это занимало время и они ходили с поверками, после чего все в курсе. Или из-за изнасилования. Еще лучше, чтоб соседи знали. Практически невозможно получить разрешение, не дав взятку. Проще уж заплатить за избавление нежелательного ребенка. Тише и спокойней.
Фактически, кроме штрафа, таким ничего не грозило. А вот врачу могли дать три года. Найти не так просто. Риск большой. Обращались к кому угодно от повитух до бабок. В результате молодые дурищи неоднократно гибли или получали внутренние необратимые повреждения. Потом и хотят рожать, да не получается. Но было еще худшее. Рожали, а потом убивали или просто выкидывали младенцев. А это уже статья. Не приходилось прежде таким заниматься, но слышал, поскольку по статистике каждое четвертое убийство именно младенцев. Не звери какие. Обычные бабы. Денег на аборт не нашли или поздно спохватились. А ребенок им без надобности. В общежитии запрещено или того пуще, в одной комнате вшестером живут. Только орущей по ночам добавки на жилплощадь и не хватает до полного счастья.
Комсомолка Тынупярту отрицать совсем даже не пыталась. Умная. Проверить раз плюнуть. Найдутся, готовые заложить. Один или одна уже исполнили долг, написав куда следует. Можно не сомневаться или отвергнутый парень, или соседка по общаге. Вот с этими он бы с удовольствием побеседовал. Найти не особо сложно. Образцы почерка у ближайших связей изъять под удобным предлогом простейший вариант. Но в дальнейшем уперлась. Короткая послевоенная любовь, когда парней почти нет. Не удивительно, если морячок с базы. Потом то ли не выпускают в увольнительную, то ли в походе по океанам и волнам. А время идет и живот растет. Вот и пошла избавляться.
Первый допрос уперто трындит 'упала случайно'. Всерьез надавить, куда денется. Это ж не ученые урки в полной отрицаловке или бандиты из леса, которым терять нечего и все одно дадут четвертной , раз уж высшую меру отменили. Эта не из тех. Зарыдает, если наорать и пообещать семь бочек арестантов и все выложит. И выгонят ее из комсомола после этого, а на работе станут показывать пальцами и всякое мужское отребье цепляться. Кому это надо? Мне? Государству? Dura lex sed lex, - как говорил когда-то лектор. Закон суров, но это закон.
В идеале так, начиная писать повестку, подумал Иван. А в жизни посмотрю на нее лично. Если не отпетая курва, а нормальная девчонка так и запишем - случайность. Но абортмахера должна сдать. Не под протокол, лично мне. А там будет видно. Может и имеет смысл посадить мастера, но не портить жизнь Фриде Тынупярт. Вряд ли вторично сделает такую глупость. Попугаю всерьез на прощанье, чтоб запомнила и про анонимку скажу. Пусть думает и лишний раз языком перед подругами не метет.
- Ты энтот... слетофатель? - потребовала без стука ворвавшаяся женщина.
- Я, а в чем дело?
- Ма эй саа ару, - 'не понимаю', ответила она.
Лицо у нее было крестьянское, обветренное и с морщинами, хотя возрастом не особо старше тридцати. А вот одежда неуловимо городская. Воронович и сам бы не смог объяснить разницу. За редким исключением никто слякотной зимой в красивых шубках не разгуливал. В основном это жены больших начальников и офицеров в серьезных званиях. Все остальные сливались в одну серую массу. Но нечто внутри четко различало двух баб в похожих ватниках. По обуви, платью и рукам. Крестьянки значительно быстрее старели, хотя работа, к примеру, на консервном заводе тоже не самая приятная. Таких сразу узнаешь по вечным порезам на пальцах.
- Jah, - да.
Тут она затрещала на эстонском со страшной скоростью и смысл полностью исчез.
- Aeglaselt, - попросил, размышляя будет это по-ихнему 'медленно' или 'вяло'.
Теперь принялась говорить громко, как с глухим. Воронович покосился на Яллака. Тот изображал бурную деятельность, нечто чиркая в бумагах. Помогать явно не собирался. Просить его желание напрочь пропало. Начал переспрашивать и уточнять. Через несколько минут дошло о чем речь.
- Нет, - сказал на эстонском, - стараясь употреблять максимально простые слова. - Не ко мне. Бельем с улицы уголовный розыск не занимается. К участковому.
Последнее слово он произнес, естественно, на русском.
- Где он находится? - спросил старика Ааду.
- Список телефонов и адресов на столе под стеклом, - буркнул тот, не поднимая головы.
- Почему нет? - хватаясь за сердце, совсем по театральному, вскричала. - Разфе не софетская гражтанка? - и это на вполне приличном русском.
Тут до Вороновича начало нечто доходить. Она не могла сюда попасть мимо дежурного. И Яллак себя странно ведет. И где-то он ее уже видел. Не вспоминается, но точно не впервой. Подколоть решили?