Описывать в доход государства причин не имелось, однако если кто-то, вроде того же дворника поживится, потом не обнаружится. Вряд ли генерал имел в голове полный перечень награбленного имущества. А даже если да, жаловаться из-за парочки вещей не станет. А то могут задать неудобные вопросы. В общем, убедились, что ничего портящегося больше не имеется, причем так и тянуло прихватить парочку импортных бутылок со спиртным, но нельзя. Слишком много свидетелей. Вставили дверь, опечатали и ушли. На пол дороги своевременно вернувшийся Яллак вздохнул и сказал:
- В Ленинграде мы таких расстреливали. У людей за кусок хлеба дорогущие вещи меняли, спекулянты.
Иван промолчал. Чтоб он не сказал, восприниматься будет через службу в МГБ. Еще заподозрят в провоцировании. Это, у человека, просто старая боль проклюнулась. На самом деле, не обязательно мародер. После войны военнослужащим из оккупационной группы войск разрешили отправлять посылки домой с тамошними шмотками. В зависимости от звания и размер отправлений варьировался. Солдатам мелочь. Отрез ткани, духи, часы или ботинки. Генералы могли и мебель с машиной домой послать отдельным вагоном. Это и не скрывалось, тем более и союзники вели себя точно также. Потому и нравилось жить в поверженной Германии многим. Там платили денежное довольствие оккупационными марками и потратить их дома все равно нельзя. А когда после войны старшие возраста демобилизовали, то выдавали единовременно за каждый год службы месячный оклад.
Возле 'дежурки' их ждало столпотворение. Трое милиционеров в форме и без висели на огромном мужике, который энергично сопротивлялся попыткам надеть наручники. Еще один страж порядка вяло пытался подняться позади драки. С виду тип был за два метра и поперек ничуть не уже. Такой вполне мог танк на скаку остановить. Отшвыривая пытающихся задержать, он упорно двигался в сторону выхода, где маячила свобода. Прямо на оказавшихся на пути Вороновича с напарником. Изображать шлагбаум было абсолютно бесполезно. Он бы просто снес, не останавливаясь. Стоило попасть под удар кулака, размером с пушечное ядро и нокаут обеспечен. При этом, мужик явно не пытался кого-то искалечить или прибить. Отпихивал от себя с силой и бил открытой ладонью. Правда, любому и этого бы хватило, о чем красноречиво поведал сержант с повязкой дежурного, улетевший через турникет.
Драться Иван не стал. Можно было поймать на болевой, выкрутив руку, но удержать такую тушу вряд ли сумел. Шагнул чуть вбок, пропуская удар и поймал гиганта за палец, выкручивая до хруста. Совсем не по-мужски человек взвизгнул и попытался вырвать руку. Получать в ухо Вороновичу не улыбалось, потому резко нажал, ломая кость. Гора охнула и закатив глаза осела на пол, оставив в полном недоумении противника. С подобным ему сталкиваться не приходилось. Безусловно, не притворялся. Коршунами налетели разозленные милиционеры и надев, наконец, наручники, поволокли затихшего куда-то по коридору, награждая пинками. Дежурный отряхнулся и извиняющимся тоном сообщил:
- Ёёбнут.
Он отнюдь не ругался. На республиканском наречии слово вполне безобидно и означает пьяного .
- Неплохо справился, - сказал круглолицый, коротко стриженый крепыш в штатском, неизвестно когда появившийся. В свалке он точно не участвовал и протянул руку, - майор Лембит Олев Робертович.
- Капитан Воронович Иван Иванович, - пожимая, ответил.
Если делает вид, что не помнит, как приходил в прошлый раз и рылся в документах, так тому и быть. У обоих воспоминания не из лучших и начальник отдела предлагает писать с чистого листа.
- Я тебя помню, - опровергая мысль, заверил майор. - С того дела. Как убийцу девушек звали, Мортин?
- Мурин.
- Ошиблись тогда, надо признать. Наши бандиты люди простые, бесхитростные. В подворотне по башке или белье крали, тут хозяйка и наскочила. С перепугу и двинули сильнее нужного. Но в том своя опасность. Рутина.
На русском он говорил практически свободно. Значит из советских эстонцев, присланных на усиление. На глаз возраст под сорок, в отличие от Яллака русскую школу до революции заканчивать не мог. Тогда уточнять не стал, особо не трогало, хотя для местных такие тонкости имели немалое значение. Приезжих эстонцев они не любили почище советских.
- Привыкаешь к простейшим стандартным ситуациям и нечто хитрое можешь и не заметить. Постороннему иной раз гораздо лучше видно.
Он не извинялся, просто констатировал факт.
- Эстонский, говорят, понимаешь.
- Я-то сказать нечто могу, но когда быстро трещат, перестаю смысл улавливать, - на всякий случай уточнил Воронович.
- Вопрос практики, - усмехнулся Олев. - У тебя ее будет очень много. Научишься, раз уже начал. Что там было? - уже к Яллаку.
Тот коротко объяснил, причем они продолжали говорить между собой на русском. Пока не ясно, так принято в отделе или ради него, чтоб не стоял болваном.