На мгновение Ранду показалось, что это мысли Льюса Тэрина. Он никогда не размышлял таким образом о Творце или о чем-либо другом, насколько мог припомнить. Но он
– Таиму придется подождать, – устало произнес Ранд. Как долго сможет Таим ждать? Он удивился, что не слышит голоса Льюса Тэрина, убеждающего его прикончить этого человека. Хотел бы он, чтобы от этого ему стало хоть немного легче! – Башир, ты пришел, просто чтобы убедиться, что Логайн добрался до меня без затруднений, или чтобы сказать мне, что кто-то прикончил Добрэйна? Или у тебя тоже неотложное дело ко мне?
Башир приподнял бровь, услышав тон Ранда, и выпятил челюсть, взглянув на Логайна, но через мгновение он фыркнул так, что его густые усы затряслись.
– Два человека обшарили мою палатку, – сказал он, поставив кубок на синий резной столик у стены. – У одного из них было письмо, и я мог бы поклясться, что написал его сам, если бы не знал, что ничего подобного не писал. Приказ забрать из палатки «определенные предметы». Лойал говорит, что у людей, напавших на Добрэйна, имелось подобное же письмо, якобы написанное Добрэйном. Если немного подумать, то и слепой сможет увидеть, что им было нужно. Добрэйн и я – наиболее вероятные кандидаты на роль тех, кому ты мог поручить хранить печати. Три печати находятся у тебя; другие три, как ты говоришь, сломаны. Возможно, Тени известно, где находится последняя.
Когда салдэйец заговорил, Лойал отвернулся от камина; его уши напряженно поднялись, и наконец он воскликнул:
– Это очень серьезно, Ранд. Если кому-то удастся сломать все печати, удерживающие Темного в узилище, – а может быть, достаточно лишь еще одной или двух, – Темный сумеет вырваться на свободу! Даже ты не сможешь противостоять Темному! То есть, конечно, я знаю, что в пророчествах говорится, что сможешь, но это, должно быть, просто так говорится.
Даже Логайн выглядел озабоченным, его взгляд выжидающе остановился на Ранде, словно соизмеряя его с Темным.
Ранд откинулся в кресле, стараясь ничем не показать, насколько он устал. Печати от узилища Темного, с одной стороны, и Таим, раскалывающий Аша’манов, – с другой. Сломана ли уже седьмая печать? Делает ли уже Тень первые ходы Последней битвы?
– Как-то ты сказал мне одну вещь, Башир. Если враг предлагает тебе две цели…
– Бей по третьей, – закончил за него Башир, и Ранд кивнул.
В любом случае он уже все решил. Гром сотряс окна так, что стекла задребезжали в переплетах. Гроза усиливалась.
– Я не могу бороться одновременно с Тенью и с шончан. Я посылаю вас троих к шончан, чтобы договориться о перемирии.
Башир и Логайн, остолбенелые, молча воззрились на него. Затем они начали возражать, перебивая один другого. У Лойала был такой вид, словно он вот-вот упадет в обморок.
Элза нервно ерзала, слушая отчет Феарила о том, что случилось с тех пор, как она оставила его в Кайриэне. Но не хриплый голос Стража раздражал ее. Она ненавидела молнии, и ей хотелось бы защитить комнату от яростных вспышек, сверкающих в окнах, как она защитила ее от подслушивания. Никто не счел бы странным ее желание уединиться со своим светловолосым Стражем, поскольку она потратила двадцать лет, чтобы убедить всех, что они женаты. Несмотря на свой голос, Феарил выглядел человеком, за которого любая женщина захотела бы выйти замуж; он был высоким, стройным и довольно привлекательным. Жесткая складка у губ совершенно не портила его лицо. Разумеется, кто-нибудь мог посчитать необычным, что у нее никогда не было других Стражей, кроме него, если бы взял на себя труд подумать об этом. Трудно найти человека с подходящими качествами, но, возможно, ей стоит начать подыскивать еще одного. Молния снова сверкнула в окне.
– Да, да, достаточно, – наконец прервала его Элза. – Ты сделал все правильно, Феарил. Было бы довольно странно, если бы ты один отказался вернуться к своей Айз Седай.
Чувство облегчения сверкнуло по узам. Она относилась к непослушанию очень строго, и хотя он знал, что Элза не сможет убить его – не захочет, во всяком случае, – чтобы наказать его, ей требовалось только замаскировать узы так, чтобы она не разделяла его страдания. И поставить малого стража, чтобы заглушить его вопли. Она не любила воплей почти в такой же мере, как не любила молнии.
