– Оставалось определиться с другой составляющей рынка – найти источник предложений. Вот здесь изначально ему пришлось столкнуться с проблемой. Найти людей, готовых расстаться со своими органами, не так-то легко. В большинстве случаев изъятие органа сулит донору большой риск в будущем. Это может быть и ощущение неполноценности жизни, и даже сокращение ее срока. То есть чистой воды эксплуатация бедняка богачом. Это запрещено в современном обществе. Да и законы в этом отношении суровы. Ждать, пока кто-то умрет случайной смертью, дело ненадежное. Вот тогда и пришел на помощь закон об использовании выражения «болезнь самоубийцы», который, собственно, и был принят по настоянию Тапана, тогда одного из наиболее известных депутатов парламента. Ты ведь помнишь дело «Страховка суицида»?
– Ах да! Тапан и был создателем скандального предприятия под таким названием, – воскликнула Эвкая.
Дело, о котором шла речь, имело место более пяти лет назад. Будучи депутатом парламента страны, господин Тапан смог узаконить термин «смерть от самоубийства» или «болезнь самоубийцы». А определение «скончался в результате совершения самоубийства» стало считаться если даже не старомодным, то однозначно недействительным с юридической точки зрения. Как ему это удалось? Сей господин имел связи не только среди крупных коммерсантов и политиков, но и в академических кругах. Заразившись этой идеей, он обивал пороги разных инстанций.
В основе идеи лежало мнение, что человек, решившийся на самоубийство, месяцами, а может, и годами вынашивает идею, разрабатывает план. Отбрасывает эту идею, но потом снова к ней возвращается. Это словно хроническая болезнь, которая может закончиться летальным исходом. Тапан настаивал, что он далек от стремления спекулировать на терминах и желает только, чтобы научные круги внимательно отнеслись к проблеме людей, страдающих определенными склонностями. И что о подмене понятий даже речи не идет, а общество просто должно открыто признать некий феномен, с которым следует разобраться.
Возможно даже, что и феномен этот вовсе не новый, но о нем либо умалчивали в прошлом, либо он еще не описан наукой. Ведь некоторые болезни, получившие научное название в последнее столетие, существовали задолго до того, как их определили. Если о какой-то болезни начали говорить только в двадцать первом веке, это еще не значит, что её не существовало в веке двадцатом. Но эта дискуссия не касалась использования того или иного выражения в быту или литературе. Речь шла только об использовании некоего термина в юриспруденции.
В научных кругах не сразу приняли сторону Тапана по вопросу нового определения. Одни ученые настаивали на том, что самоубийство не есть выбор свершившего его человека – он жертва болезни. Такая же жертва, как человек, скончавшийся от сердечного приступа. «Вполне вероятно, что в будущем мы увидим заголовок „Господин такой-то скончался от продолжительной болезни самоубийцы“», – утверждали ученые, которые поддерживали мнение Тапана. По их мнению, эта болезнь есть у большинства людей, но проходит без открытых проявлений, как простуда без последствий. У некоторых же болезнь завершается тяжелейшим осложнением – смертью больного. Нашлись даже ученые, утверждавшие, что эта болезнь вызвана вирусом, еще не известным современной науке, и в будущем ее можно будет вылечить с помощью лекарств.
Другая часть ученых утверждала, что самоубийство есть действие, которое не должно рассматриваться как результат болезни: «Каждый человек совершает действие, которые может быть результатом биохимических, физиологических и умственных процессов. Скажем, кто-то по тем или иным причинам отодвигает стул и садится на него, когда вокруг многие продолжают стоять. Можно ли классифицировать сознательное решение сесть как результат болезни? Нет, конечно! Это выбор человека. Такой же подход должен быть применен к данному вопросу».
Спор между двумя группами ученых длился недолго. Верх взяли сторонники Тапана. Парламент страны, основываясь на их доводах, принял легитимность термина «болезнь самоубийцы». В течение нескольких лет после принятия закона о новом термине страховым компаниям приходилось делать большие выплаты наследникам самоубийц, как если бы те скончались от некой скрытой болезни. Позже оказалось, что чуть ли не половина всех страховых выплат в конечном счете осела на счету какой-то неизвестной компании. Страх перед риском разорения страховой системы страны вынудил парламент отменить закон о термине «болезнь самоубийцы» как единственно правильном для юриспруденции, и страховые компании перестали платить наследникам покончивших с собой. Отныне на первых страницах страховых договоров большим шрифтом указывалось: «Самоубийство не может считаться основанием для получения наследниками страховых выплат».
