Тем временем, музыканты от более торжественных прецессий, заиграли веселенькую мелодию, под стать тех, что пользовались популярностью в тот или иной выездной сезон или же по просьбе господ. И один господин, который все это время находился на задних лавах и участие принимал пассивное, решил напомнить нашей героини о своем существовании и присутствии. Это был Томас Форхтин, наш старый знакомый, — человек по разуму своему далек был от просветленных умов, но обладал безупречной памятью. Сумел в благородной даме, в бледно-аквамариновом наряде, украшенном жемчугом и обшитом серебряной нитью, разглядеть простую помощницу доктора в обычном платье из грубой шерсти, с волосами затянутыми в узелок, хотя сейчас ее кудри спадали на плечи, обрамляя лицо и обнаженные плечи и шею. Он узнал движения рук, слегка резковаты для леди, эту улыбку, слишком дерзкую, для благовоспитанной девицы. Его удивление, подстрекаемое любопытством, подтолкнуло подойти и поздороваться.
— Мисс Пенелопа, — он ликовал от своей проницательности, — век бы не подумал, что встречу вас здесь. Ведь в моем представлении, вы воплощение тех добрых женщин из бедных семейств, которые посвящают себя ухаживанию за больными, за определенную плату. Но благородная дама, которая проявила миссионерское сострадание к ближним, выказывая мужество и рискуя не только честью, но и жизнью….. а теперь я сделал вывод, что паломничество ваше подошло к завершению.
Пенелопу передернуло от такого сюрприза, и самое печальное, что Генри слушал все эти лести с той суровой серьезностью, которая губит даже самые стойкие ростки надежды…
— Простите, сэр, но возможно я не хочу об этом говорить.
— Но как? Добродетель должна вознаграждаться славой.
Пенелопа, бледная и дрожащая, в ужасе оглянулась на гостей, которые, из слов матери, знали, что она пребывала в далекой Шотландии, в уютном, отдаленном домике ее тети, когда та была якобы безнадежна, и никто не догадывался, какие испытания перенесла девушка. И прямо сейчас по глупости сего джентльмена, она предстанет перед публикой лгуньей, не то, чтобы это было так страшно, но что скажут о матери, а ведь их отношения стали ровнее, даже немного теплее, чем прежде. Ей не оставалось ничего лучшего, кроме как попросить у мистера Форхтина принести стакан пуншу, а самой искать укромный уголок на балконе.
— Ой, мамочки, — она задыхалась от сдавившего ее чувства стыда, будто пойманный на горячем вор, которому светит виселица, — как же мне быть?
«Как же могло так случиться, судьба снова хочет испытать меня на прочность, на прочность духа? Я не хочу этого, я только лишь возродилась»
Она пару раз оглянулась в оконный проем, наблюдая за мистером Форхтином, который что-то энергично рассказывал Саманте. Пенни тряслась в предчувствии позорного разоблачения, которое неминуемо последует за этим разговором. Но ведь это только заинтересует соседей и неизбежно все узнают о том вечере с Ричардом. Какой позор!
И в то же время, кто-то слегка прикоснулся к запястью девушки, и она нервно шарахнулась в сторону. Подле нее стоял Генри, с пуншем, серьезный и грустный. Его взгляд остановился на ее лице и ускользнул в сторону:
— Думаю, наступило время объясниться…
Слова, будто по волшебному мановению, отдали эхом в голове — Объясниться! это объясниться хуже погибели для нее. Ей на мгновенье показалось, что ее мозг, ее здравый рассудок обволакивает пелена, все ее тело задрожало от холода и страха, страха взглянуть в глаза этому человеку
— Я действительно год назад была обычной медсестрой на подхвате у доктора, я знаю, это звучит нереально, но тогда у меня не было выбора, и не спрашивайте больше ни о чем, — она отвела свой взгляд, надеясь, что ее собеседник сейчас развернется и уйдет.
Генри, молча, выслушал ее.
— Я знаю…
— Знаете? Но как? — ведь о решении матери не знал никто посторонний, кроме Джулии, даже миссис Гембрил не была посвящена.
— Знаю, мисс Пенни, и самое страшное, что я это придумал…
Дама прислонилась к парапету, будто перед ней стоял не человек, а оборотень.
— Как? — выдохнула она.
— Ваша мизансцена с Гембрилом, не более, чем тщательно продуманный план вашего падения. Вы полновластно можете почитать меня тем негодяем, который заставил прозябать вас в нищете целый год и работать, подобно служанке.
У Пенелопы на глазах заблестели слезы, и не потому ей было стыдно вспоминать прошлое, но потому что она почти в него без памяти влюбилась, а он обошелся с ней так мерзко.
— Я думаю, что мой рассказ больше будет напоминать исповедь, и потому прошу немного вашего драгоценного времени, — рассказчик заметил, что его слушательница молча кивнула, но если сейчас он не откроет ей свое сердце, то возможно больше никогда… — Тут нет ничего сверхъестественного, лишь мерзкий договор глупца и негодяя, заключенный, почти три года назад…
Как вы догадались, глупцом был я. Черт меня дернул осуществить свои намерения легким путем, хотя мог потерпеть еще лет семь и не прибегать к низостям.
