Птицы есть счастливейшие из тварей божьих, им единственным дано покорять воздушное пространство и наблюдать за жизнью свысока. Но, тем не менее, человек в определенные моменты подвержен небывалой легкости, помогающей осуществить полет, испытать все наслаждение паря в облаках, но, не отрываясь от земли. Милая мисс Джулия сердечком ощущала себя птицей, будучи сейчас обыкновенной всадницей, прогуливающейся по Лондону. Оксфорд-стрит — одна из крупнейших улиц Вестминстера, в любой будний день многолюдна и шумна, вместе с тем нарядна и аристократична. Навстречу всадникам неслись экипажи, неторопливо приближались прохожие, среди коих можно было различить лавочников с их неизменными засученными рукавами и длинными фартуками, цветочники и посыльные в своих строгих, пусть и дешевых фирменных костюмах, патрульные в своих темно-синих формах с неизменно черными шляпами: люд, леди, джентльмены, дети, старики. Все были либо чем-то озабоченны, либо просто увлечены прогулкой. День выдался удачный, небо хмурилось, но ни дождя, ни порывистого ветра. Вливаясь в этот поток, ощущаешь себя маленькой деталью механизма, становишься с потоком одним целым. Во всяком случае, это настолько захватило неуемную Элисон, что она говорила и говорила. Дамы ехали позади, Мориссон и Руперт прокладывали путь вперед.
Вспоминая рассказы тетушки, Джулия будто книгу, перелистывала свои воспоминания: Оксфорд-стрит — чуть ли не самая старинная из улиц, следует по маршруту Римской дороги via Trinobantina, которая когда-то связывала Хэмпшир и Кольчестер, во времена расцвета Средневековья и до XVIII столетия была еще известна под названием Дорога Тиборн (названа в честь реки Тиборн, протекающей к Югу), а еще потому, что до 1729 это был маршрут заключенных смертников от тюрьмы Ньюгейт до виселицы около Мраморного свода (угол Гайд парка). Затем ее переименовали в Оксфорд-стрит, так как это была часть пути до Оксфорда. Начиналась улица со всеми известного Гайд-парка, заканчивалась Хайг-стрит, неподалеку возле Британского музея, протяжностью в полторы мили. Все эти знания девушка почерпнула из рассказов своей отсутствующей сейчас тетушки, которая позволила прокатиться вместо себя. Не скажу, что Эмма была огорчена, теперь она преспокойно могла лежать на софе и читать Шекспира вместе с Дианой.
Повернув на Дин-стрит, пары немного перестроились, и Руперт оказался возле Джулии, она как раз рассматривала красивые витрины, когда он мягко окликнул ее.
— Приятна ли вам такая прогулка, мисс Джулия?
— О, несомненно, — отозвалась она, немного даже испугавшись такого близкого соседства, но оказалось, что Элисон и Мориссон едут впереди, и сводная сестра то и дело о чем-то расспрашивает бедного джентльмена, о различных типах строений, в чем он совершенно не разбирается и долго раздумывает над ответами.
— А я все не дождусь, когда мы окажемся в разветвлении маленьких улочек, уж слишком много народу.
— Погода предвещает приятные прогулки, грех ею не воспользоваться, я бы тоже томилась в четырех стенах. Да и не думаю, что лишь маленькие улочки займут наше воображение, куда интересней Пиккадилли и Пэлл Мэлл.
— А также дворцы Сент-Джеймса и Букингемский, — добавил он.
— Меня куда больше вдохновляет Вестмистерское аббатство и еще недостроенное здание Парламента.
— Сегодня у нас очень многообещающая прогулка, и если ничего не поменяется, я и матушка надеялись доехать до собора святого Павла, пересечь Сити и вернуться назад, по пути даже перекусить, Мориссон особо настаивал на принятии пищи вне дома. Так что может быть к чаю мы и появимся.
Они пересекли Комптон-стрит и собор святой Анны. Названа она была в честь одного господина — Генри Комптона, который возводил основания собора в 1686 году. Но самым главным отличием стало то, что многие беженцы из Франции, приверженцы протестантизма, гонимые католиками, переехали в Лондон с позволения Чарльза II. Здесь они либо открывали свои лавки, либо были просто рабочими. Число иностранных беженцев еще раз пополнилось после распада Парижской общины. Джулия никогда не была в столице Франции, но она явно ощущала влияние этого величественного города на маленькую улочку Лондона. Переселенцы все еще оставались парижанами в душе, они приукрасили улицу на свой родной сердцу лад. Лавочники делали сразу два названия, одно громкое написанное английским языком, другое помельче, но поизящней — на французском. Их глаза светились необычайным огнем, не присущим жителям Альбиона, они будто бросали вызов той стране, в которой обитали.
Маленькая девочка, торговавшая цветами, обращалась к прохожим на ломаном английском с резким корсиканским акцентом, и стоило одной пожилой леди ее поправить, как дитя неистово выругалось, переходя на чистый французский. Руперт даже уделил этому событию свое внимание, высказав свое мнение матери, та улыбнулась и попросила сына купить у этой девочки букетик.
