И вот шел он сейчас, слушал стрекот кузнечиков и видел, как пазлы его жизни складывались в общую безрадостную картину. И видел на этой картине он жизнь свою, прожитую совсем не так, как хотел сам, как его душа просила, а жизнь «из вторых рук», жизнь без своего мнения, без своих желаний, которая, хоть и была сытая и устроенная, но стала так его в последнее время раздражать. И взяла Корепанова из-за всего этого злость на самого себя. Остановившись, он с силой дважды треснул себя кулаком по лбу: «М-м-м… дурак! Жизнь, считай, прожил, а где она?!» Он громко выругался и зашагал дальше.
Дойдя до поселка, Юрий Николаевич отыскал нужную улицу и, как и планировал, вышел к дому с обратной стороны, с главного входа. К этому времени он уже немного успокоился.
На парковке толпился народ: некоторые гости собирались ехать домой, шумно рассаживались по машинам, громко прощались с именинником.
Луговской, увидев своего зама, идущего к дому по дороге, развел руками:
— Николаич, ты куда подевался? Где был-то? Я уж потерял тебя, звонить собирался.
Тот задумчиво пожал плечами:
— Да так… Прогуляться немного захотелось.
— Ну ты артист… Мало ли что тебе захотелось! Так же не делается. Ушел куда-то один… — лицо шефа выражало недовольство вперемешку с легкой обидой.
Юрий Николаевич сердито нахмурил брови:
— Почему «мало ли»?
— Чего?
— Я говорю, почему то, что мне захотелось, это «мало ли»?
Луговской непонимающе глянул на своего зама, потом махнул рукой:
— Да ну тебя… — и снова повернулся к отъезжающим гостям.
Корепанов прошел в дом. Он был задумчив. Примерно треть гостей к этому времени уже разъехалась, и в зале, где проходило застолье, теперь было намного просторнее. Когда через десять минут Луговской вернулся к столу, Юрий Николаевич подошел к нему и шепнул на ухо:
— Сергеич, знаешь, я, наверное, тоже сегодня домой поеду.
Шеф удивленно посмотрел на него:
— Как это? Да какая муха тебя там укусила? Чего случилось-то?
— Да так… — поморщился Корепанов. — Настроения что-то нету.
— Николаич, я обижусь… На тебя и место спальное припасено. Так, ты ведь ещё и выпил…
— Да у меня всё уже выветрилось.
— А Филонова? Завтра же с тобой ещё Филонова с мужем должна была ехать. На чем они-то поедут, если ты сейчас уедешь?
Филонова у них в фирме заведовала кадрами, и подводить её с транспортом Корепанов, конечно же, не хотел. Он совсем забыл о том, что они скооперировались, и она с мужем возвращалась завтра в Москву на его «Лексусе».
— Хорошо, — чуть подумав, кивнул он, — останусь.
Потом с серьезным видом посмотрел на шефа:
— Только, Сергеич… Я остаюсь, потому что сам хочу, понятно?
Тот, не зная, что ответить, лишь растерянно пожал плечами.
— Ну ладно…
А Корепанову почему-то было важно сказать это. Он шел к своему месту и думал: «Я вам дам «мало ли»… Если я захотел, значит, захотел, и никакого «мало ли» тут быть не может. Сам свои вожжи держать буду, хватит! И к брату надо будет съездить, отца с матерью попроведать…»
Утром за завтраком Максим Сергеевич Трушин успел поругаться с женой. Не так, чтоб уж очень сильно, но настроение было испорчено. Нахмурившись, он бежал на работу (трудился Максим Сергеевич завхозом в одном торговом предприятии) и кутался в легкую курточку, продуваемую всеми ветрами.
Весна в этом году затянулась: апрель теплом не радовал, да и май выдался холодный и ветреный. Даже листья на деревьях распускались как-то нехотя, словно не хотели мерзнуть. А из цветов на клумбах да газонах пока желтели лишь пятачки нетребовательных одуванчиков. В последние несколько дней стало немного теплее, но погода всё равно менялась как в калейдоскопе: день могла стоять жара под тридцать, а назавтра снова ветер и холод — не знаешь, что надевать утром.
— Сергеич, ты чего такой смурной сегодня? — спросил Трушина, когда тот пришел на работу, заведующий складом и его приятель Михалыч.
— Та-а… — Максим Сергеевич махнул рукой. — С женой маленько поругались.
— Чего не поделили?
— Да ну её! Я ж тебе говорил, что мы в июне на Алтай собрались, в Белокуриху. Путевки уже оплатили, в общем, деньжат-то не шибко… Да и с кредитом за машину ещё не расплатились. А она заявляет сегодня утром: «Я себе там платьице одно присмотрела, охота гардероб к лету немножко обновить». Ты представляешь? Хочется ей, видите ли! Я пива лишний раз выпить боюсь — экономлю, а она платьица себе присматривает.
— Чего, дорогое сильно? — участливо спросил завскладом.
— Да не в этом дело, Михалыч! Просто надо же думать, ёлки-палки! Ей что, ходить не в чем? Шкафы полнёхоньки… Да и не девочка уже, чтоб обновки каждое-то лето покупать. Куда старое‑то девать? Выкидывать, что ли? Я вон удочку себе хотел семиметровую взять, да и то сижу, не вякаю — понимаю, что не время пока, а ей платье подавай. Да и в сентябре у нас с ней двадцать пять лет уже будет… Совместной жизни-то… Серебряная свадьба, бляха-муха! Она уж заикалась, что отметить хочет, ресторан, гости, туда-сюда… А это же тоже деньги, и немалые! Ну и… поругались, короче, из-за этого платьица, будь оно неладно…
