Питер не мог оправиться от потрясения: как же он не замечал того, что творится между Сарой и Холлисом?! Неужели он замечает только то, что хочет заметить? Глядя, как Алишины волосы блестят в первых лучах рассвета, Питер вспомнил ночь на крыше энергостанции, когда они говорили о том, стоит ли искать себе пару и заводить Маленьких. Той удивительной, потрясающей ночью Алиша показала ему звезды, даже не показала, а подарила. Тогда нормальная жизнь, вернее, то, что ею считали, казалась далекой и недостижимой, как звезды. И вот они здесь, в тысяче миль от дома, который вряд ли увидят снова. Вроде бы те же люди, что и раньше, но при этом другие, потому что в их сердцах живет любовь.
Именно об этом Алиша говорила и сейчас, и на крыше энергостанции, в последние спокойные минуты перед тем, как началось невообразимое. Все, что они делали, делалось ради любви, причем это касалось не только Холлиса и Сары, а каждого их них.
– Лиш… – позвал Питер, но девушка покачала головой, не давая договорить. Ее лицо неожиданно омрачили беспокойство и тревога. Из-под брезента выбрались Холлис и Сара. Начиналось утро.
– Говорю же, мы все здесь из-за тебя, – повторила девушка. – Я больше, чем кто-либо другой. Ну, кто из нас разбудит Штепселя, ты или я?
Друзья свернули в лагерь, а, когда зашагали вниз по реке, солнце уже стояло высоко над горами и в лесу клубилась золотая дымка.
Ближе к полудню шедшая первой Алиша остановилась и подняла руку: тихо, мол, тихо!
– Лиш! – позвал Майкл из конца колонны. – Чего мы ждем?
– Тихо!
Алиша принюхалась, и буквально в ту же секунду Питер тоже почувствовал странный запах, такой сильный, что ноздри щипало.
– Чем это пахнет? – прошептала Сара, а Холлис показал винтовкой куда-то вверх.
– Смотрите!
Прямо над их головами на ветках висели длинные ряды маленьких белых предметов. Ни дать ни взять фрукты!
– Что это, черт подери?
Но Алишу больше интересовала земля: опустившись на колени, она разгребала тяжелый ковер листьев.
– Проклятье!
С грохотом упало что-то тяжелое. Питер не успел и рта раскрыть, как накрывшая их сеть поднялась в воздух. Друзья бились, вопили, барахтались. Сеть достигла наивысшей точки, на миг замерла, камнем полетела вниз и затянулась, сжав их в извивающийся комок.
Питер оказался вверх ногами под здоровяком Холлисом и Сарой. Перед самым носом маячила кроссовка, принадлежавшая, скорее всего, Эми. Определить, где кончается одно тело и начинается другое, не представлялось возможным.
Сеть завертелась, как волчок. Грудь Питера сдавило так, что он едва дышал, в щеку врезались веревки, свитые из прочного волокнистого материала. Земля напоминала палитру расплывшихся красок.
– Лиш!
– Я пошевелиться не могу!
– Кто-нибудь может?
– Меня сейчас вырвет! – прохрипел Майкл.
– Нет, Майкл, не смей! – взвизгнула Сара.
При всем старании до ножа Питер дотянуться не мог. Даже если б получилось и нож достать, и веревки перерезать, они бы рухнули на землю и разбились. Сеть закрутилась медленнее, остановилась, потом снова закрутилась с дикой скоростью, и их швырнуло в противоположном направлении. Откуда-то с верху кучи малы послышались мерзкие звуки: Майкла вырвало.
Они крутились, останавливались и снова крутились. Где-то на шестой раз Питер разглядел в подлеске какое-то движение, словно деревья с кустами ожили и зашевелились. Разговаривать к тому времени он уже не мог: слишком укачало. Было вроде бы страшно, а потом и страх закрутился волчком, перемешавшись с другими чувствами.
– Черт, это бомжи! – воскликнул кто-то где-то, кажется, внизу.
Тут Питер увидел солдат.
Первые несколько дней Маусами спала по шестнадцать, восемнадцать, двадцать часов. Тео выгнал мышей из спальни второго этажа: в ход пошли и метелка, и устрашающие крики. В комоде обнаружились простыни и одеяла, сложенные с воистину маниакальной аккуратностью, и даже две отвратительно пахнущие подушки: одну Маус положила под голову, вторую – под колени, чтобы дать отдых спине. В правую ногу стала отдавать острая и сильная, как электрический разряд, боль – малыш давил на позвоночник! «Молодец, правильно делает! – думала Маус. – Мою тесную утробу расширяет!» Тео суетился вокруг нее не хуже сиделки: то попить принесет, то поесть. После обеда он спал на продавленном диване, который стоял на первом этаже, а вечером брал дробовик, устраивался на крыльце и смотрел в темноту.
Однажды утром, проснувшись, Маус почувствовала прилив новых сил. Усталость исчезла: несколько дней отдыха пошли напользу.
Маус села в кровати и увидела, что на улице светит солнце. Воздух был сухим и прохладным. Ветерок теребил занавески. «Разве я открывала окно? – удивилась Маус. – Наверное, это Тео ночью открыл!»
Малыш устроился на мочевом пузыре. Вообще-то у кровати стояло ведро, но без крайней нужды пользоваться им Маус не желала. Она встанет и доберется до уборной, чтобы показать Тео: ей намного лучше.
